Бедные девушки! Им бы следовало лучше примириться со мной.
Юноша, который достался им теперь, был веселый, легкомысленный, толстокожий и не более чувствительный, чем щенок ньюфаундленд.
Вы могли метать в него молнии целый час подряд, и он бы этого не заметил, а если бы и заметил, то не смутился.
Он шумно, наотмашь, ударил веслами, так что брызги фонтаном разлетелись по всей лодке, и вся наша компания тотчас же застыла, выпрямившись на скамьях.
Вылив на платья барышень около пинты воды, он с приятной улыбкой говорил:
"Ах, простите, пожалуйста", - и предлагал им свой носовой платок.
- О, это неважно, - шептали в ответ несчастные девицы и украдкой закрывались пледами и пальто или пытались защищаться от брызг своими кружевными зонтиками.
За завтраком им пришлось очень плохо.
Их заставляли садиться на траву, а трава была пыльная; стволы деревьев, к которым им предлагали прислониться, видимо не были чищены уже целую неделю. Девушки разостлали на земле носовые платки и сели на них, держась очень прямо.
Кто-то споткнулся о корень, неся в руках блюдо с мясным пирогом, и пирог полетел на землю.
К счастью, он не попал на девушек, но этот прискорбный случай открыл им глаза на новую опасность и взволновал их. После этого, когда кто-нибудь из нас нес что-нибудь, что могло упасть и запачкать платье, барышни со все возрастающим беспокойством провожали его глазами, пока он снова не садился на место.
- А ну-ка, девушки, - весело сказал наш друг носовой, когда с завтраком было покончено, - теперь вымойте посуду.
Сначала они его не поняли.
Потом, усвоив его мысль, они сказали, что не умеют мыть посуду.
- Это очень забавно! Сейчас я вас научу! - закричал юноша.
- Лягте на... я хочу сказать, свесьтесь с берега и полощите посуду в воде.
Старшая сестра сказала, что не уверена, подходят ли их платья для подобной работы.
- Ничего с ними не сделается, - беспечно объявил носовой. - Подоткните их.
И он заставил-таки девушек вымыть посуду!
Он сказал, что в этом главная прелесть пикника.
Девушки нашли, что это очень интересно.
Теперь я иногда спрашиваю себя, был ли этот юноша так туп, как мы думали? Или, может быть, он... Нет, невозможно! У него был такой простой, детски-наивный вид!
Гаррису захотелось выйти в Хэмптон-Корте и посмотреть могилу миссис Томас.
- Кто такая миссис Томас? - спросил я.
- Почем я знаю, - ответил Гаррис.
- Это дама, у которой интересная могила, и я хочу ее посмотреть.
Я возражал против этого.
Не знаю, может быть, я не так устроен, как другие, но меня как-то никогда не влекло к надгробным плитам.
Я знаю, что первое, что подобает сделать, когда вы приезжаете в какой-нибудь город или в деревню, - это бежать на кладбище и наслаждаться видом могил, но я всегда отказываю себе в этом развлечении.
Мне неинтересно бродить по темным, холодным церквам вслед за каким-нибудь астматическим старцем и читать надгробные надписи.
Даже вид куска потрескавшейся бронзы, вделанной в камень, не доставляет мне того, что я называю истинным счастьем.
Я шокирую почтенных причетников невозмутимостью, с какой смотрю на трогательные надписи, и полным отсутствием интереса к генеалогии обитателей данной местности. А мое плохо скрываемое стремление поскорее выбраться из церкви кажется им оскорбительным.
Однажды, золотистым солнечным утром я прислонился к невысокой стене, ограждающей, маленькую сельскую церковь, и курил, с глубокой, тихой радостью наслаждаясь безмятежной картиной: серая старинная церковь с деревянным резным крыльцом, увитая гирляндами плюща, белая дорога, извивающаяся по склону горы между рядами высоких вязов, домики с соломенными крышами, выглядывающие из-за аккуратно подстриженных изгородей, серебристая река в ложбине, покрытые лесом горы вдали...
Чудесный пейзаж!
В нем было что-то идиллическое, поэтичное, он вдохновлял меня...
Я казался себе добрым и благородным.
Я чувствовал, что не хочу больше быть грешным и безнравственным.
Мне хотелось поселиться здесь, никогда больше не поступать дурно и вести безупречную, прекрасную жизнь; мне хотелось, чтобы седина посеребрила мне волосы, когда я состарюсь, и т. д. и т. д.
В эту минуту я прощал всем моим друзьям и знакомым их греховность и дурной нрав и благословлял их.
Они не знали, что я их благословляю.
Они шли своим дурным путем, не имея понятия о том, что я делал для них в этой далекой мирной деревне. Но я все же делал это, и мне хотелось, чтобы они это знали, так как я желал сделать их счастливыми.
Такие возвышенные, добрые мысли мелькали у меня в голове, и вдруг моя задумчивость была прервана тоненькими, пронзительными возгласами:
- Все в порядке, сэр! Я иду, иду.
Все в порядке, сэр! Не спешите.
Я поднял глаза и увидел лысого старика, который ковылял по кладбищу, направляясь ко мне; в руках у него была огромная связка ключей, которые тряслись и гремели при каждом его шаге.
С молчаливым достоинством я махнул ему рукой, чтобы он уходил. Но старик все приближался, неумолчно крича:
- Я иду, сэр, иду!
Я немного хромаю.
Теперь я уже не такой прыткий, как раньше.
Сюда, сэр!