Но почему-то, когда наступило утро, эта перспектива представилась нам менее соблазнительной.
Вода казалась сырой и холодной, ветер прямо пронизывал.
- Ну, кто же прыгнет первый? - спросил, наконец, Гаррис.
Особой борьбы за первенство не было.
Джордж, поскольку это касалось его лично, решил вопрос, удалившись в глубину лодки и надев носки.
Монморенси невольно взвыл, как будто одна мысль о купанье внушала ему ужас. Гаррис сказал, что слишком уж трудно будет влезть обратно в лодку, и стал разыскивать в груде платья свои штаны.
Мне не очень хотелось отступать, хотя купанье меня тоже не прельщало.
В воде могут быть коряги или водоросли, думал я.
Я решил избрать средний путь: подойти к краю берега и побрызгать на себя водой. Я взял полотенце, вышел на сушу и подобрался к воде по длинной ветке дерева, которая спускалась прямо в реку.
Было очень холодно.
Ветер резал, как ножом.
Я подумал, что обливаться, пожалуй, не стоит, лучше вернуться в лодку и одеться.
Я повернул обратно, чтобы выполнить свое намерение, но в эту минуту глупая ветка подломилась, и я вместе с полотенцем с оглушительным плеском плюхнулся в воду. Еще не успев сообразить, что случилось, я очутился посередине Темзы, и в желудке у меня был целый галлон речной воды.
- Черт возьми, старина Джей полез-таки в воду! - услышал я восклицанье Гарриса, когда, отдуваясь, всплыл на поверхность.
- Я не думал, что у него хватит храбрости.
А ты?
- Ну что, хорошо?- пропел Джордж.
- Прелестно, - ответил я, отплевываясь.
- Вы дураки, что не выкупались.
Я бы ни за что на свете не отказался от этого.
Почему бы вам не попробовать?
Нужно только немного решимости.
Но я не смог их уговорить.
В это утро во время одеванья случилась одна довольно забавная история.
Когда я вернулся в лодку, было очень холодно, и, торопясь надеть рубашку, я нечаянно уронил ее в воду.
Это меня ужасно разозлило, особенно потому, что Джордж стал смеяться.
Я не находил в этом ничего смешного и сказал это Джорджу, но Джордж только громче захохотал.
Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь так смеялся.
Наконец я совсем рассердился и высказал Джорджу, какой он сумасшедший болван и безмозглый идиот, но Джордж после этого заржал еще пуще.
И вдруг, вытаскивая рубашку из воды, я увидел, что это вовсе не моя рубашка, а рубашка Джорджа, которую я принял за свою. Тут комизм положения дошел, наконец, и до меня, и я тоже начал смеяться.
Чем больше я смотрел на мокрую Джорджеву рубашку и на самого Джорджа, который покатывался со смеху, тем больше это меня забавляло, и я до того хохотал, что снова уронил рубашку в воду.
- Ты не собираешься ее вытаскивать? - спросил Джордж, давясь от хохота.
Я ответил ему не сразу, такой меня разбирал смех, но, наконец, между приступами хохота мне удалось выговорить:
- Это не моя рубашка, а твоя.
Я в жизни не видел, чтобы человеческое лицо так быстро из веселого становилось мрачным.
- Что! - взвизгнул Джордж, вскакивая на ноги.
- Дурак ты этакий!
Почему ты не можешь быть осторожнее?
Почему, черт возьми, ты не пошел одеваться на берег?
Тебя нельзя пускать в лодку, вот что!
Подай багор.
Я попытался объяснить ему, как все это смешно, но он не понял.
Джордж иногда плохо чувствует шутку.
Гаррис предложил сделать на завтрак яичницу-болтушку и взялся сам ее приготовить.
По его словам выходило, что он большой мастер готовить яичницу-болтушку.
Он часто жарил ее на пикниках и во время прогулок на яхте.
Он прямо-таки прославился этим.
Гаррис дал нам понять, что люди, которые хоть раз отведали его яичницы, никогда уже не ели никакой другой пищи и чахли и умирали, если не могли получить ее.
После таких разговоров у нас потекли слюнки. Мы выдали Гаррису спиртовку, сковороду и те яйца, которые еще не разбились и не залили всего содержимого корзины, и предложили ему приступить к делу.
Разбить яйца Гаррису удалось не без хлопот. Трудно было не столько их разбить, сколько попасть ими на сковороду и не вылить их на брюки или на рукава. В конце концов Гаррис все же ухитрился выпустить на сковородку с полдюжины яиц, потом он сел перед спиртовкой на корточки и начал размазывать яйца вилкой.