«Альма» билась среди высоких волн и трещала по всем швам, но, вместо того чтобы вычерпывать воду, корреспондентам приходилось рубить лед и бросать его за борт.
Отступать было уже нельзя.
Началось отчаянное состязание с зимой, и лодки одна за другой бешено мчались вперед.
— М-мы не с-сможей остановиться даже ради спасения души! — крикнул один из корреспондентов, стуча зубами, но не от страха, а от холода.
— Правильно!
Держи ближе к середине, старик! — подтвердил другой.
Расмунсен ответил бессмысленной улыбкой.
Скованные морозом берега были словно в мыльной пене, и, чтобы уйти от крупных валов, только и оставалось держаться ближе к середине озера — больше не на что было надеяться.
Спустить парус — значило дать волне нагнать и захлестнуть лодку.
Время от времени они обгоняли другие суденышки, бившиеся среди камней, а одна лодка у них на глазах налетела на пороги.
Маленькая шлюпка позади, в которой сидело двое, перевернулась кверху дном.
— Г-гляди в оба, старик! — крикнул тот, что стучал зубами.
Расмунсен ответил улыбкой и еще крепче ухватился за руль коченеющими руками.
Двадцать раз волна догоняла квадратную корму «Альмы» и выносила ее из-под ветра, так что парус начинал полоскаться, и каждый раз, напрягая все свои силы, Расмунсен снова выравнивал лодку.
Улыбка теперь словно примерзла к его лицу, и растревоженные корреспонденты смотрели на него со страхом.
Они пролетели мимо одинокой скалы, торчавшей в ста ярдах от берега.
С вершины, заливаемой волнами, кто-то окликнул их диким голосом, на мгновение пересилив шум бури.
Но в следующий миг «Альма» уже пронеслась дальше, и скала осталась позади, чернея среди волнующейся пены.
— С янки покончено!
А где же моряк? — крикнул один из пассажиров.
Расмунсен посмотрел через плечо и поискал глазами черный парус.
С час назад этот парус вынырнул из серой мглы с наветренной стороны, и теперь Расмунсен то и дело оглядывался и видел, что парус все близится и растет.
Моряк, должно быть, успел заделать пробоины и теперь наверстывал потерянное время.
— Смотрите, нагоняет!
Оба пассажира перестали скалывать лед и тоже следили за черным парусом.
Двадцать миль озера Беннет остались позади — было где разгуляться буре, подбрасывая водяные горы к небесам.
То низвергаясь в бездну, то взлетая ввысь, словно дух бури, моряк промчался мимо.
Огромный парус, казалось, подхватывал лодку с гребней волн, отрывал ее от воды и с грохотом швырял в зияющие провалы между волнами.
— Волне его не догнать.
— Сейчас з-зароется н-носом в воду!
В ту же минуту черный брезент закрыло высоким гребнем.
Вторая и третья волна прокатились над этим местом, но лодка больше не появлялась.
«Альма» промчалась мимо.
Всплыли обломки весел, доски от ящиков.
Высунулась рука из воды, косматая голова мелькнула на поверхности, ярдах в двадцати от «Альмы».
На время все замолкли.
Как только показался другой берег озера, волны стали захлестывать лодку с такой силой, что корреспонденты уже не скалывали лед, а энергично вычерпывали воду.
Даже и это не помогало, и, посоветовавшись с Расмунсеном, они принялись за багаж.
Мука, бекон, бобы, одеяла, керосинка, веревка — все, что только попадалось под руку, полетело за борт.
Лодка сразу отозвалась на это — она черпала меньше воды и легче шла вперед.
— Ну и хватит! — сурово прикрикнул Расмунсен, как только они добрались до верхнего ящика с яйцами.
— Как бы не так! К черту! — огрызнулся тот, что стучал зубами.
Оба они пожертвовали всем своим багажом, кроме записных книжек, фотоаппарата и пластинок.
Корреспондент нагнулся, ухватился за ящик с яйцами и начал вытаскивать его из-под веревок.
— Брось!
Брось, тебе говорят!
Расмунсен умудрился как-то выхватить револьвер и целился, локтем придерживая руль.
Корреспондент вскочил на банку; он стоял пошатываясь, его лицо исказила злобная и угрожающая гримаса.
— Боже мой!
Это крикнул второй корреспондент, бросившись ничком на дно лодки.