Он принялся за дело очень спокойно.
Взял топорик и стал рубить яйца пополам, одно за другим.
Половинки он внимательно разглядывал и бросал на пол.
Сначала он брал яйца на выбор из разных ящиков, потом стал рубить подряд.
Куча на полу все росла.
Кофе перекипел и убежал, бифштекс подгорел, и комната наполнилась чадом.
Он рубил без отдыха, не разгибая спины, пока не опустел последний ящик.
Кто-то постучался в дверь, еще раз постучался и вошел.
— Что такое тут творится? — спросил гость, останавливаясь у порога и оглядывая комнату.
Разрубленные яйца начали оттаивать от печного жара, и с каждой минутой вонь становилась все сильнее и сильнее.
— Должно быть, на пароходе испортились, — заметил вошедший.
Расмунсен уставился на него пустыми глазами.
— Я Мэррей, Большой Джим Мэррей, меня тут все знают, — отрекомендовался гость.
— Мне сказали, что у вас испортился товар, предлагаю вам двести долларов за всю партию.
Это, конечно, не то, что рыба, но для собак годится.
Расмунсен словно окаменел.
Он не пошевельнулся.
— Подите к черту! — сказал он без всякого выражения.
— Да вы подумайте.
Цена хорошая за такую тухлятину, все-таки лучше, чем ничего.
Две сотни.
Ну, так как же?
— Подите к черту, — негромко повторил Расмунсен, — убирайтесь вон!
Мэррей взглянул на него со страхом, потом тихонько вышел, пятясь задом и не сводя с Расмунсена глаз.
Расмунсен вышел за ним и распряг собак.
Побросав им всю рыбу, которую купил, он отвязал и намотал на руку постромки от нарт.
Потом вошел в дом и запер за собой дверь.
От обуглившегося бифштекса в комнате стоял едкий чад.
Расмунсен стал на койку, перебросил постромки через стропила и прикинул длину на глаз.
Должно быть, ему показалось, что коротко, — он поставил на койку табурет и влез на него.
Сделав на конце постромок петлю, он просунул в нее голову, а другой конец закрепил.
Потом отшвырнул табурет ногой.