Я люблю море.
И конечно, я буду примерной прихожанкой…
В эту минуту вошла миссис Экройд с многословными извинениями.
Стыдно признаться, но я не выношу миссис Экройд.
Это сплошные цепочки, зубы и кости.
Крайне неприятная дама.
У нее маленькие бесцветные глазки, и, как бы ни были слащавы ее слова, глазки сохраняют хитрое, расчетливое выражение.
Я подошел к ней, оставив Флору у окна.
Миссис Экройд протянула мне для пожатия комплект костлявых пальцев и колец и начала болтать.
Слышал ли я о помолвке Флоры?
Так удачно для всех.
Милые птенчики влюбились с первого взгляда.
Такая пара! Он такой черный, а она такая светлая!
— Ах, дорогой доктор, какая это радость для материнского сердца!
— Миссис Экройд вздохнула от всего материнского сердца, буравя меня своими глазками.
— Я подумала… Вы такой давнишний друг нашего дорогого Роджера.
Мы знаем, как он доверяет вашему мнению.
Мне так трудно… Все эти скучные дела — деньги, приданое… Я убеждена, что Роджер собирается дать Флоре приданое, но вы знаете, каков он в денежных делах — большой оригинал, как, впрочем, все капитаны индустрии.
Вот я и подумала — не могли бы вы позондировать его на этот счет.
Флора и я считаем вас старым другом, хотя и знакомы с вами всего два года.
Появление нового лица укротило поток красноречия миссис Экройд, чему я был очень рад.
Я не люблю вмешиваться в чужие дела, и у меня не было ни малейшего желания говорить с Экройдом о приданом Флоры.
— Вы знакомы с майором Блентом, доктор?
Блента знают многие — хотя бы как охотника за крупной дичью; он настрелял ее по всяким богом забытым местам какое-то неслыханное количество.
Его дружба с Экройдом всегда меня удивляла — так они непохожи.
Гектор Блент лет на пять моложе Экройда.
Подружились они еще в юности, и, хотя пути их разошлись, дружба эта сохранилась.
Раз в два года Блент проводит неделю в «Папоротниках». Шаги Блента, который вошел в гостиную, звучали, как всегда, мягко и вместе с тем четко.
Он — среднего роста, плотного телосложения.
Лицо у него медно-красное и удивительно непроницаемое.
Выражение глаз такое, словно он наблюдает нечто, происходящее за тысячи километров отсюда.
Говорит он мало, отрывисто и неохотно. — Здравствуйте, Шеппард, — сказал он и устремил свой взор поверх наших голов в Тимбукту.
— Майор, — сказала Флора, — объясните мне, что означают эти африканские штучки.
Вы, наверное, знаете.
Говорят, Гектор Блент — женоненавистник, однако к Флоре он подошел весьма поспешно.
Они наклонились над витриной.
Я испугался, что миссис Экройд опять заведет речь о приданом, и поспешил пересказать содержание статьи о сладком горошке во вчерашней «Дейли майл».
Миссис Экройд плохо разбирается в огородных культурах, но она из тех женщин, которые никогда не говорят «не знаю», и мы смогли поддерживать разговор до появления Экройда и его секретаря. И тут Паркер доложил, что обед подан.
Проходил обед невесело.
Экройд был явно озабочен, почти ничего не ел.
Блент, как обычно, молчал, только Реймонд, я и миссис Экройд пытались вести беседу.
Как только обед подошел к концу, Экройд взял меня под руку и повел к себе в кабинет.
— Сейчас подадут кофе, — сказал он, — и нас больше не будут тревожить, я предупредил Реймонда, чтобы нам не мешали.
Я внимательно, хотя и украдкой, поглядел на него.
Он, несомненно, был сильно взволнован.
Нетерпеливо расхаживал по кабинету, а когда Паркер внес кофе, сел в кресло перед камином.
Этот кабинет очень уютен: книжные шкафы по стенам, большие, обтянутые кожей кресла, письменный стол у окна с аккуратными стопками бумаг, круглый столик с журналами и газетами.
— У меня опять боли после еды, — заметил Экройд, беря чашку.
— Дайте-ка мне еще ваших таблеток.
Мне показалось, что он хочет, чтобы наш разговор сочли медицинским, и я ответил ему в тон: