Отца Лавиньи, сказала она, интересуют только памятники письменности, так это называется.
Эти древние люди писали вполне осмысленно, на глиняных дощечках, но не буквами, а такими смешными детскими значками.
Попадаются даже учебные таблички на одной стороне пишет учитель, а на другой ученик, который старается подражать ему.
Признаться, эти таблички показались мне довольно забавными было в них нечто.., трогательное, не знаю, понятно ли я выражаюсь.
Мы с отцом Лавиньи обошли все раскопки, и он показал мне места, где находились храмы, дворцы, частные дома и древнее аккадское кладбище.
У отца Лавиньи очень своеобразная манера рассказывать не договорив об одном, он перескакивает на другое.
Почему, собственно, вы приехали сюда?
Что, миссис Лайднер серьезно больна? спросил он между прочим.
Не то чтобы серьезно осторожно отвечала я.
Странная она женщина.
Опасная.
В каком смысле? удивилась я.
Что значит опасная?
Он задумчиво покачал головой.
Мне кажется, она безжалостная.
Да, она может быть абсолютно безжалостной.
Простите меня, сказала я. По-моему, это чепуха.
Он снова покачал головой.
Вы не знаете женщин, как знаю их я.
Для монаха довольно странное высказывание, подумала я.
Хотя, конечно, чего он только не наслушался на исповедях.
И все же я была несколько озадачена, я ведь не знаю, дозволено ли монахам исповедовать, или это делают только священники.
А он, я думаю, монах, с этой его длинной шерстяной рясой, взметающей пыль, с четками, с глухим, загробным голосом!
Да, она может быть безжалостной, повторил он задумчиво.
Я в этом уверен.
Она ведь точно мраморная, холодна, неприступна И тем не менее чего-то она боится.
Интересно, чего?
Да, подумала я, неплохо бы нам всем знать, чего она боится?
Доктор Лайднер, возможно, что-то знает, а больше, пожалуй, никому ничего не известно.
Отец Лавиньи бросил на меня цепкий взгляд внезапно сверкнувших темных глаз.
Что-то здесь у нас неладно, вы не находите?
Или, на ваш взгляд, все в порядке?
Не совсем, промямлила я.
Посмотришь, вроде бы все в порядке, работа организована, но есть ощущение.., какого-то неблагополучия, что ли.
Вот-вот, у меня тоже такое чувство.
Мне кажется, почему-то вдруг стало еще заметнее, что он иностранец, что-то здесь назревает.
И доктор Лайднер тоже не в своей тарелке.
Что-то его тревожит.
Здоровье жены, может быть?
Возможно.
Но не только.
Тут что-то еще.., ему.., как бы это сказать?.. Не по себе, что ли. Да, верно, это в нем чувствуется, подумала я.
Тут как раз появился доктор Лайднер, и мы оборвали разговор.
Он показал мне могилу ребенка, которую только что вскрыли.
Очень трогательно тоненькие косточки, два глиняных сосуда и несколько крупинок как объяснил доктор Лайднер, это бисеринки от ожерелья.
Рабочие очень меня позабавили.
Где еще увидишь этакое сборище пугал? Все в длинных юбках и в каких-то немыслимых отрепьях, головы замотаны, будто всех их вдруг поразила зубная боль.
Точно муравьи, они сновали туда-сюда с корзинами земли и при этом пели по крайней мере, я так поняла, что это было пение, то есть бесконечно тянули что-то монотонное и заунывное.
Глаза у них в ужасающем состоянии красные, гноящиеся. Некоторые вообще казались полуслепыми.
Боже мой, какие они несчастные и жалкие! Довольно живописный народ, правда? услышала я голос доктора Лайднера. Живописный? Интересно! Вот мы два разных человека, и каждый из нас все видит по-своему, подумала я.