На недостаток внимания жаловаться не приходилось.
Все взоры были прикованы к нему.
Тишина стояла такая, что пролети муха, и то было бы слышно.
– Прежде всего мое внимание привлекли два обстоятельства, – продолжал Пуаро. – Первое: как необычайно трудно доказать вину любого отдельно взятого пассажира, и второе: в каждом случае показания, подтверждающие алиби того или иного лица, исходили от самого, если можно так выразиться, неподходящего лица.
Так, например, Маккуин и полковник Арбэтнот, которые никак не могли быть прежде знакомы, подтвердили алиби друг друга.
Так же поступили лакей-англичанин и итальянец, шведка и английская гувернантка.
И тогда я сказал себе: «Это невероятно, не могут же они все в этом участвовать!»
И тут, господа, меня осенило.
Все до одного пассажиры были замешаны в убийстве, потому что не только маловероятно, но и просто невозможно, чтобы случай свел в одном вагоне стольких людей, причастных к делу Армстронгов.
Тут уже просматривается не случай, а умысел.
Я вспомнил слова полковника Арбэтнота о суде присяжных.
Для суда присяжных нужно двенадцать человек – в вагоне едут двенадцать пассажиров. На теле Рэтчетта обнаружено двенадцать ножевых ран.
И тут прояснилось еще одно обстоятельство, не дававшее мне покоя: почему сейчас, в мертвый сезон, вагон Стамбул – Кале полон?
Рэтчетту удалось избегнуть расплаты за свое преступление в Америке, хотя его вина была доказана.
И я представил себе самостийный суд присяжных из двенадцати человек, которые приговорили Рэтчетта к смерти и вынуждены были сами привести приговор в исполнение.
После этого все стало на свои места.
Дело это представилось мне в виде мозаики, где каждое лицо занимало отведенное ему место.
Все было задумано так, что, если подозрение падало на кого-нибудь одного, показания остальных доказывали бы его непричастность и запутывали следствие.
Показания Хардмана были необходимы на тот случай, если в преступлении заподозрят какого-нибудь чужака, который не сможет доказать свое алиби.
Пассажиры вагона Стамбул – Кале никакой опасности не подвергались.
Мельчайшие детали их показаний были заранее разработаны.
Преступление напоминало хитроумную головоломку, сработанную с таким расчетом, что чем больше мы узнавали, тем больше усложнялась разгадка.
Как уже заметил мсье Бук, дело это невероятное.
Но ведь именно такое впечатление оно и должно было производить.
Объясняет ли эта версия все?
Да, объясняет.
Она объясняет характер ранений, потому что они наносились разными лицами.
Объясняет подложные письма с угрозами – подложные, потому что они были написаны лишь для того, чтобы предъявить их следствию. Вместе с тем письма, в которых Рэтчетта предупреждали о том, что его ждет, несомненно, существовали, но Маккуин их уничтожил и заменил подложными.
Объясняет она и рассказ Хардмана о том, как Рэтчетт нанял его на службу, – от начала до конца вымышленный; описание мифического врага – «темноволосого мужчины невысокого роста с писклявым голосом» – весьма удобное описание, потому что оно не подходит ни к одному из проводников и может быть легко отнесено как к мужчине, так и к женщине.
Выбор кинжала в качестве орудия убийства может поначалу удивить, но по зрелом размышлении убеждаешься, что в данных обстоятельствах это выбор вполне оправданный.
Кинжалом может пользоваться и слабый, и сильный, и от него нет шума.
Я представляю, хотя могу и ошибиться, что все по очереди проходили в темное купе Рэтчетта через купе миссис Хаббард и наносили по одному удару.
Я думаю, никто из них никогда не узнает, чей удар прикончил Рэтчетта.
Последнее письмо, которое, по-видимому, подложили Рэтчетту на подушку, сожгли.
Не будь улик, указывающих, что убийство имело отношение к трагедии Армстронгов, не было бы никаких оснований заподозрить кого-нибудь из пассажиров.
Решили бы, что кто-то проник в вагон, и вдобавок один, а может, и не один пассажир увидел бы, как «темноволосый мужчина небольшого роста с писклявым голосом» сошел с поезда в Броде, и ему-то и приписали бы убийство.
Не знаю точно, что произошло, когда заговорщики обнаружили, что эта часть их плана сорвалась из-за заносов.
Думаю, что, наспех посовещавшись, они решили все-таки привести приговор в исполнение.
Правда, теперь могли заподозрить любого из них, но они это предвидели и на такой случай разработали ряд мер, еще больше запутывающих дело.
В купе убитого подбросили две так называемые улики – одну, ставящую под удар полковника Арбэтнота (у него было стопроцентное алиби и его знакомство с семьей Армстронг было почти невозможно доказать), и вторую – платок, ставящий под удар княгиню Драгомирову, которая благодаря своему высокому положению, хрупкости и алиби, которое подтверждали ее горничная и проводник, практически не подвергалась опасности.
А чтобы еще больше запутать, нас направили по еще одному ложному следу – на сцену выпустили таинственную женщину в красном кимоно.
И тут опять же все было подстроено так, чтобы я сам убедился в существовании этой женщины.
В мою дверь громко постучали.
Я вскочил, выглянул и увидел, как по коридору удаляется красное кимоно.
Его должны были увидеть такие заслуживающие доверия люди, как мисс Дебенхэм, проводник и Маккуин.
Потом, пока я допрашивал пассажиров в ресторане, какой-то шутник весьма находчиво засунул красное кимоно в мой чемодан.
Чье это кимоно, не знаю.
Подозреваю, что оно принадлежит графине Андрени, потому что в ее багаже нашлось лишь изысканное шифоновое неглиже, которое вряд ли можно использовать как халат.
Когда Маккуин узнал, что клочок письма, которое они так тщательно сожгли, уцелел и что в нем упоминалось о деле Армстронгов, он тут же сообщил об этом остальным.
Это обстоятельство сразу поставило под угрозу графиню Андрени, и ее муж поспешил подделать свой паспорт.