Вообще-то, конечно, он был порядочной дубиной, и никто не знал этого лучше, чем генерал Дридл, взбешенный последним приказом генерала Пеккема. Согласно этому приказу, все палатки на Средиземноморском театре военных действий надлежало ставить параллельными рядами, с таким расчетом, чтобы вход каждой палатки гордо глядел в сторону памятника Вашингтону.
Генералу Дридлу, как командиру боевой части, это показалось бредом собачьим.
Тем более, что вовсе не его, генерала Пеккема, дело — указывать, как ставить палатки в авиабригаде Дридла.
Между двумя сюзеренами разыгрался бурный политический диспут, закончившийся в пользу генерала Дридла. Одержать победу ему помог экс-рядовой первого класса Уинтергрин, писарь из штаба двадцать седьмой воздушной армии.
Уинтергрин решил исход дела тем, что стал бросать всю корреспонденцию от генерала Пеккема в корзину, так как счел ее слишком многословной.
Зато письма генерала Дридла, написанные куда менее напыщенным слогом, пришлись по душе Уинтергрину, и он передавал их на доклад в точном соответствии с уставом.
Таким образом, генерал Дридл победил ввиду неявки противника.
Чтобы вновь утвердить свой утраченный престиж, генерал Пеккем начал посылать больше концертных бригад ОСКОВ, чем когда-либо прежде, и поручил полковнику Карджиллу под личную ответственность обеспечить энтузиазм зрителей.
Но в полку Йоссариана энтузиазма не наблюдалось.
Энтузиазм в полку Йоссариана наблюдался только в одном направлении: все больше и больше рядовых и офицеров по нескольку раз в день с торжественным видом шествовали к сержанту Таусеру, чтобы узнать, не поступил ли приказ об отправке их домой.
Эти люди сделали по пятьдесят вылетов.
Сейчас таких ходоков к Таусеру стало еще больше, чем раньше, когда Йоссариан уходил в госпиталь, и они по-прежнему ждали и надеялись, волновались и грызли ногти от нетерпения.
Всем своим видом они напоминали лишних людей времен экономического кризиса.
Они расползались по лагерю, как полчища крабов, и ждали приказа об отправке домой, в безопасные края, подальше от штаба двадцать седьмой воздушной армии в Италии, а пока им не оставалось ничего другого, как нервничать, грызть ногти и торжественно шествовать по нескольку раз в день к сержанту Таусеру, чтобы узнать, не пришел ли приказ об отправке их в тихие родные края.
Все это походило на скачки с препятствиями, ибо летчики по горькому опыту знали, что полковник Кэткарт может в любое время еще раз увеличить норму вылетов.
И им не оставалось ничего другого, как ждать.
Только Заморыш Джо, отлетав положенное, умел найти себе занятие.
С фотоаппаратом в руках он усаживался в первом ряду на каждом представлении ОСКОВ и нацеливал объектив под юбку желтоволосой певице в усыпанном блестками платье.
Снимки у него никогда не получались.
Полковник Карджилл, напористый, розовощекий человек, был личным порученцем генерала Пеккема.
До войны он работал агентом по сбыту и зарекомендовал себя как расторопный, беспощадный и агрессивный делец.
Он был очень скверным агентом.
До того скверным, что за ним гонялись фирмы, желавшие потерпеть убытки, чтобы платить поменьше налогов.
Во всем цивилизованном мире, от Баттери-парка до Фултон-стрит, он пользовался репутацией надежного человека, на которого можно положиться, если нужно быстро списать налоги.
Он брал дорого, поскольку частенько не так-то легко было довести фирму до полного краха: ведь ему приходилось браться за дело, когда фирма процветала, и вести ее к разорению, а это иногда оказывалось не таким уж простым делом, особенно при наличии влиятельных доброжелателей в Вашингтоне.
Требовались месяцы напряженной работы для тщательной разработки порочных в своей основе планов.
Человек путал, дезорганизовывал, делал просчеты и просмотры всего и вся, распахивал все шлюзы для утечки денег, и в тот момент, когда он считал, что дело сделано, правительство подбрасывало фирме озеро, или лес, или нефтеносный район, и все шло насмарку.
Но даже при таких помехах на Карджилла можно было положиться, если требовалось разорить дотла самое преуспевающее предприятие.
Этот человек достиг всего в жизни своими руками, он был кузнецом собственных несчастий и за отсутствие успехов мог благодарить только самого себя.
— Господа! — так начал полковник Карджилл свое выступление в эскадрильи Йоссариана. Он говорил, старательно, выдерживая паузы между словами.
— Вы — американские офицеры.
Ни в одной другой армии мира офицеры не могут сказать о себе ничего подобного.
Поразмыслите над этим.
Сержант Найт поразмыслил и вежливо сообщил полковнику Карджиллу, что ведь он обращается-то к рядовому и сержантскому составу, а офицеры дожидаются его на другом конце лагеря.
Полковник Карджилл горячо поблагодарил Найта и зашагал через весь лагерь, излучая самодовольство.
— Господа! — начал он, обращаясь к офицерам и старательно выдерживая паузы между словами.
— Вы — американские офицеры.
Ни в одной другой армии мира офицеры не могут сказать о себе ничего подобного.
Поразмыслите над этим.
Он сделал маленькую паузу, чтобы дать им время поразмыслить.
— Эти люди — ваши гости! — вдруг закричал он.
— Они проехали более трех тысяч миль для того, чтобы развлечь вас.
Каково же им, если никто не желает идти на их концерт?
Какое у них должно быть после этого настроение?
Господа, я же не о своей шкуре пекусь.
Но ведь вот эта девушка, которая собирается сегодня играть для вас на аккордеоне, она же вам в матери годится.
А как бы вам понравилось, если бы ваша мама проехала больше трех тысяч миль, чтобы поиграть на аккордеоне каким-то военным, а те даже взглянуть на нее не пожелали?
И что скажет ребенок, чья мама играет на аккордеоне, когда он вырастет и узнает, как обошлись с его мамой? А?
Мы все знаем, что он скажет.
Но, господа, я хочу, чтобы вы правильно меня поняли.