— Я отыщу тебя, и мы сделаем это вместе.
— Давай провернем все завтра, покуда у нас еще есть возможность, — взмолился Доббс.
— Капеллан говорит, что Кэткарт опять добровольно вызвался бросить наш полк на Авиньон.
Меня могут убить до того, как ты выйдешь из госпиталя.
Посмотри, как у меня дрожат руки.
Я не могу управлять самолетом.
Не гожусь.
Йоссариан не рискнул сказать «да».
— Я, пожалуй, обожду. Посмотрим, что будет.
А там что-нибудь сделаем… — Ты вообще ничего не будешь делать, вот в чем беда! — громким взбешенным голосом сказал Доббс.
— …Я делаю все, что в моих силах, — кротко объяснил капеллан Йоссариану после ухода Доббса из госпиталя.
— Я даже ходил в санчасть, чтобы переговорить с доктором Дейникой: не может ли он вам чем-нибудь помочь.
— Да, я вижу, что вы ходили в санчасть, — Йоссариан подавил улыбку.
— И что же из этого вышло?
— Они намазали мне марганцовкой десны, — застенчиво ответил капеллан.
— И пальцы на ногах тоже, — добавил Нейтли с возмущением, — да еще дали слабительного.
— Но сегодня утром я снова отправился, чтобы повидать доктора Дейнику.
— А они снова намазали ему десны марганцовкой, — сказал Нейтли.
— Но я все-таки поговорил с ним, — жалобно запротестовал капеллан.
— Доктор Дейника показался мне таким несчастным.
Он подозревает, будто кто-то строит козни, чтобы его перевели служить на Тихий океан.
Все это время он, оказывается, собирался обратиться ко мне за помощью.
Когда я сказал ему, что сам нуждаюсь в его помощи, он поинтересовался, неужели нет другого капеллана, к которому я мог бы обратиться.
— Опечаленный капеллан терпеливо подождал, пока Йоссариан и Данбэр отсмеются.
— Я всегда считал, что быть несчастным — безнравственно, — причитал он.
— Теперь я даже не знаю, что и думать.
Я бы посвятил теме безнравственности мою проповедь, назначенную на это воскресенье, но я не уверен, пристойно ли проповеднику появляться перед прихожанами с деснами, вымазанными марганцовкой.
Подполковник Корн был бы очень этим недоволен.
— Капеллан, а почему бы вам не лечь в госпиталь? Побыли бы с нами несколько деньков и отдохнули бы душой, — пригласил Йоссариан.
— Здесь вам будет удобно и хорошо.
На какое-то мгновение это нахальное, противозаконное предложение показалось капеллану соблазнительным.
— Нет, думается, не стоит, — нехотя решил он.
— Я собираюсь предпринять путешествие на материк, чтобы повидаться со штабным писарем по фамилии Уинтергрин.
Доктор Дейника говорит, что он может помочь.
— Да, Уинтергрин, пожалуй, самая влиятельная личность на всем театре военных действий.
Он не просто штабной писарь. У него есть доступ к гектографу.
Но он никому не помогает.
Вот потому-то он далеко пойдет.
— Тем не менее мне хотелось бы с ним поговорить.
Должен же сыскаться на свете человек, который сможет вам помочь.
— Сделайте это не для меня, а для Данбэра, капеллан, — поправил его Йоссариан барским тоном.
— У меня рана на ноге, цена ей миллион долларов.
С такой раной меня не вернут в строй. Но если и рана не поможет, тогда вся надежда на психиатра, который считает, что я не пригоден для службы в армии.
— Это я не вполне пригоден к службе в армии, — ревниво проскулил Данбэр.
— Это был мой сон.
— Не в сне дело, Данбэр, — объяснил Йоссариан.
— Твой сон ему нравится.
Дело в моей личности.
Он думает, что она у меня раздвоенная.
— …Ваша личность раскололась на две равные половинки, — сказал майор Сэндерсон. Ради такого случая он завязал шнурки на своих неуклюжих солдатских ботинках и прилизал черные, как смоль, волосы с помощью какой-то удушающе-благоухающей дряни.