Неверно, что он сочинял меморандумы, в которых, набивая себе цену, требовал предоставить ему широкие полномочия и передать руководство боевыми операциями, — нет, он требовал «расширения своих прерогатив с тем, чтобы курировать военные операции».
Язык меморандумов, написанных другими офицерами, всегда был «выспренним, ходульным или сомнительным».
Чужие ошибки неизменно были «прискорбными».
Его указания были «обязательны к исполнению».
Он располагал не просто верными сведениями, а «информацией», полученной обычно из «хорошо осведомленных источников». Генерал Пеккем часто действовал с величайшей неохотой, но «подчиняясь диктату сложившихся обстоятельств». Никогда он не забывал, что черное и белое — не цвета, и никогда не ошибался в употреблении слов «одевать» и «надевать».
Он бойко цитировал Платона, Ницше, Монтеня, Теодора Рузвельта, маркиза де Сада и Уоррена Гардинга.
Новые слушатели (в данном случае — такая неподнятая целина, как полковник Шейскопф) были бесценной находкой для генерала Пеккема, поскольку перед ним открывалась вдохновляющая возможность продемонстрировать свою блестящую эрудицию и пригоршнями метать перлы из сокровищницы каламбуров, острот, едких характеристик, проповедей, анекдотов, пословиц, эпиграмм, афоризмов и крылатых выражений.
Галантно улыбаясь, генерал Пеккем ознакомил полковника Шейскопфа с обстановкой.
— Моя единственная ошибка, — заметил он с наигранным добродушием и одновременно наблюдая, какой эффект производят его слова, — в том, что я никогда не ошибаюсь.
Полковник Шейскопф не засмеялся, чем весьма озадачил генерала Пеккема.
Энтузиазм генерала несколько поостыл: обычно этот парадокс действовал без промаха.
Генерала прямо-таки встревожило, что на непроницаемом лице полковника Шейскопфа не отразилось ни малейшего проблеска понимания. Лицо полковника внезапно напомнило генералу цветом и фактурой непочатую мыльную палочку для бритья.
Возможно, полковник Шейскопф устал с дороги, великодушно предположил генерал Пеккем, полковник проделал длинный путь и попал в совершенно незнакомую среду.
Отношение генерала Пеккема к подчиненным, будь то офицерский или сержантско-рядовой состав, отличалось духом терпимости и либерализма.
Он часто указывал, что если работающие с ним люди идут ему навстречу, то он со своей стороны готов бежать им навстречу, но, добавлял он с хитрой улыбкой, это частенько приводит к тому, что мнения обеих сторон сталкиваются, и одно из мнений разлетается вдребезги.
Генерал Пеккем считал себя эстетом и интеллигентом.
Когда люди с ним не соглашались, он убеждал их быть объективными.
Вот и теперь генерал Пеккем решил отнестись к полковнику Шейскопфу со всей возможной объективностью. В генеральском взгляде можно было прочесть поощрение и великодушную снисходительность.
— Вы приехали к нам как раз вовремя, Шейскопф.
Летнее наступление выдохлось благодаря некомпетентному руководству, не обеспечившему должного снабжения наших войск, и я отчаянно нуждаюсь в твердом, опытном, компетентном офицере, как вы, который помог бы мне выпускать меморандумы. Меморандумы — один из важнейших видов нашей работы. Читая их, люди узнают, что мы не покладая рук делаем большое, полезное дело. Я надеюсь, что вы хорошо владеете пером.
— Я в писанине не разбираюсь, — возразил полковник Шейскопф и надулся.
— Хорошо, пусть вас это не беспокоит, — продолжал генерал Пеккем, небрежно махнув рукой.
— Вы будете попросту передавать порученную вам мною работу кому-нибудь другому и полагаться на удачу.
Мы называем это «передоверять ответственность».
Где-то на самом низком уровне высокоцентрализованной организации, которой я руковожу, сидят люди, которые делают всю работу, и дело идет вполне гладко без особых усилий с моей стороны.
Я полагаю, это происходит оттого, что я — хороший работник.
Фактически в своем огромном учреждении мы не делаем никакой особо важной работы, спешить нам некуда.
С другой стороны, необходимо поддерживать у людей впечатление, что мы заняты по горло, и вот это — очень важная работа.
Если вам потребуются дополнительные сотрудники, дайте мне знать.
Я уже послал заявку на двух майоров, четырех капитанов и шестнадцать лейтенантов, чтобы у вас был свой аппарат.
Поскольку мы не занимаемся никакой важной работой, очень важно, чтобы мы делали как можно больше этой не важной работы.
Вы согласны со мной?
— А как насчет парадов? — перебил полковник Шейскопф.
— Каких парадов? — спросил генерал Пеккем, чувствуя, что его изысканные манеры не приносят желанных плодов.
— Я смогу проводить парады по воскресеньям? — раздраженно спросил полковник Шейскопф.
— Нет.
Разумеется, нет.
Как вам вообще пришла в голову эта мысль?
— А мне сказали, что я буду руководить парадами.
— Кто это вам сказал?
— Офицеры, которые посылали меня за океан.
Они сказали, что я смогу гонять людей на парады, когда только захочу.
— Вам солгали.
— Но ведь это нечестно с их стороны, сэр!
— Очень сожалею, Шейскопф.
Я готов сделать все, чтобы вам здесь было хорошо, но о парадах не может быть и речи.
В нашем учреждении слишком мало сотрудников, чтобы выводить их на парады, а строевики поднимут открытый мятеж, если мы попытаемся заставить их маршировать.
Боюсь, что вам придется несколько обождать, покуда мы не возьмем все под свой контроль.
Вот тогда уж вы сможете делать с летчиками все, что вам заблагорассудится.
— А как насчет моей жены? — раздраженно спросил полковник Шейскопф, подозрительно глядя на генерала.