Деревушка построена на таком крутом склоне, что все обломки жилых домов и прочих строений в результате бомбардировки посыплются вниз и завалят дорогу.
— Ну и что, черт побери, от этого изменится? — пожелал узнать Данбэр, в то время как взволнованный Йоссариан следил за ним со смешанным чувством страха и благоговения.
— Немцам потребуется какая-нибудь пара дней на расчистку
Майор Дэнби попытался избежать словопрений.
— Очевидно, для штаба кое-что изменится, — ответил он примирительным тоном.
— Думается, поэтому они и отдали приказ о налете.
— А жителей деревушки предупредили? — спросил Макуотт.
Обнаружив, что даже Макуотт оказался в рядах оппозиции, майор Дэнби испугался:
— По-моему, нет.
— Неужели не сбросили листовки с предупреждением о предстоящей бомбардировке? — спросил Йоссариан.
— Разве нельзя было предупредить жителей, чтобы они заблаговременно убрались подальше?
— По-моему, нельзя.
— Майора Дэнби снова прошиб пот. Глаза его беспокойно шныряли из стороны в сторону.
— Листовки могут попасть к немцам, и тогда они выберут другую дорогу.
Я, правда, в этом не уверен.
Я только предполагаю.
— Они даже не пойдут в убежище, — с горечью доказывал Данбэр.
— Завидев наши самолеты, они высыпят на улицы и будут махать нам руками. Вся деревня выбежит — старики, дети, собаки.
Господи Иисусе!
Неужто нельзя оставить их в покое?
— А почему бы нам не нагромоздить завал где-нибудь в другом месте? — спросил Макуотт.
— Почему обязательно здесь?
— Не знаю, — с горестным видом ответил майор Дэнби.
— Я не знаю.
— В чем дело? — спросил подполковник Корн, ленивой походкой входя в инструкторскую. Он держал руки в карманах, выгоревшая рубашка сидела мешком.
— О, все в порядке, подполковник, — нервно ответил майор Дэнби, стараясь сделать вид, будто ничего не случилось.
— Мы просто обсуждаем задание.
— Они не хотят бомбить деревню, — выдал всех Хэвермейер и заржал.
— Подонок! — сказал Йоссариан.
— Оставьте Хэвермейера в покое! — отрывисто приказал подполковник Корн.
В Йоссариане он узнал того пьяницу, который нахамил ему в офицерском клубе накануне первого налета на Болонью, и поэтому счел за благо переадресовать свое неудовольствие Данбэру.
— Почему вы не хотите бомбить деревню?
— Это жестоко, вот почему.
— Жестоко? — переспросил подполковник Корн с холодной насмешливостью. Его не более чем на миг напугала нескрываемая лютая враждебность Данбэра.
— Вы считаете менее жестоким пропустить эти две немецкие дивизии, чтобы они обрушились на наши войска?
На карту поставлены жизни американцев, вы это знаете?
Или вы хотите, чтобы пролилась американская кровь?
— Американская кровь и так льется.
Но эти люди тихо, мирно живут у себя в горах.
Какого черта они должны из-за нас страдать?
— Вам, конечно, легко говорить, — издевательским тоном сказал подполковник Корн, — на Пьяносе вы как у Христа за пазухой.
Вам безразлично, пройдут или не пройдут эти немецкие подкрепления.
От замешательства Данбэр побагровел и ответил, заметно оробев:
— А почему нельзя сделать завал в другом месте?
Разве нельзя просто разбомбить склон горы или само шоссе?
— А слетать еще разок на Болонью не желаете?
Это было сказано вполне спокойно, но вопрос прогремел, как выстрел. В комнате нависла неловкая, грозная тишина.
Стыдясь самого себя, Йоссариан горячо молился, чтобы Данбэр держал язык за зубами.
Данбэр опустил глаза, и подполковник Корн понял, что бой выигран.
— Кажется, вы не испытываете особого желания еще разок навестить Болонью? — продолжал он с нескрываемым презрением.