Когда самолеты подошли к гавани с запада, длинный корабль находился на полпути к месту затопления, и они разнесли крейсер вдребезги. Каждое звено отличилось прямым попаданием, и летчики очень гордились этим. Но вдруг они оказались в пучине мощного заградительного огня: зенитки били отовсюду, со всего огромного подковообразного, гористого побережья.
Даже Хэвермейеру пришлось прибегнуть к самым диким противозенитным маневрам, когда он увидел, какое большое расстояние еще нужно пройти, чтобы выскользнуть из зоны зенитного огня, а Доббс, ведя самолет, делал «зиги», когда надо было делать «заги», и зацепил крылом соседний самолет, снеся ему напрочь хвост.
Крыло машины Доббса обломилось у самого основания, и самолет бесшумно пошел камнем вниз, не оставляя за собой ни огня, ни дыма.
Оторвавшееся крыло вертелось медленно и деловито, словно барабан бетономешалки, а сам самолет с нарастающей скоростью падал носом вниз, пока не врезался в воду. От удара море вспенилось, и на темно-голубой глади выросла белая лилия, а едва самолет скрылся под водой, лилия опала бурлящей россыпью яблочно-зеленых пузырей.
Все было кончено за несколько секунд.
Никто не выпрыгнул с парашютом.
А в самолете, которому Доббс снес хвост, погиб Нейтли.
36. Подвал Узнав о гибели Нейтли, капеллан чуть сам не умер.
Он сидел у себя в палатке и, нацепив очки, корпел над бумагами, как вдруг зазвонил телефон и с аэродрома сообщили о воздушной катастрофе.
Внутри у капеллана как будто все оборвалось.
Дрожащей рукой он положил трубку на рычаг.
Другая рука тоже дрожала.
Несчастье было столь громадно, что не умещалось в сознании.
Погибло двенадцать человек — как это чудовищно, страшно, невероятно!
Ужас рос.
Сколько раз капеллан безотчетно просил бога, чтобы смерть миновала Йоссариана, Нейтли, Заморыша Джо и остальных его друзей, а потом раскаивался и бранил себя: ведь молясь за благополучие своих друзей, он тем самым вымаливал смерть для других, совершенно неизвестных ему молодых людей.
Сейчас молиться было слишком поздно, а ничего другого он делать не умел.
Сердце тяжело стучало, стук его, казалось, доносился откуда-то извне. Он понял, что отныне, когда он сядет в кресло зубного врача, или взглянет на хирургические инструменты, или окажется свидетелем автомобильной катастрофы, или услышит крик в ночи, сердце его будет так же неистово биться о ребра и он будет ощущать такой же, как теперь, ужасный страх перед смертью.
Он понял, что отныне, когда будет смотреть бокс, в голову ему обязательно полезет мысль о том, что однажды он упадет в обморок на тротуаре и проломит себе голову, или что его ждет неминуемый разрыв сердца и кровоизлияние в мозг.
Он не был уверен, суждено ли ему еще увидеть свою жену и малышей.
«Да и стоит ли, — размышлял он, — вообще возвращаться к жене? — Капитан Блэк посеял в его душе сильные сомнения относительно женской верности и стойкости женского характера.
И впрямь ведь, думал капеллан, существует множество других мужчин, которые с половой точки зрения больше бы устроили его жену.
Теперь, когда он задумывался о смерти, он всегда думал о жене, а когда он думал о жене, всегда боялся потерять ее.
Наконец капеллан собрался с силами, угрюмо насупился и заставил себя зайти в соседнюю палатку за сержантом Уиткомом.
Они отправились на аэродром в сержантовом джипе.
Чтобы не дрожали руки, капеллан сжал кулаки и положил их на колени.
Он стиснул зубы, стараясь не слушать, как сержант Уитком радостно щебечет по поводу трагического происшествия: двенадцать убитых означали еще двенадцать официальных, за подписью полковника Кэткарта, писем соболезнования ближайшим родственникам погибших. А это давало сержанту Уиткому основание надеяться, что на пасху в „Сатердэй ивнинг пост“ появится наконец статья, посвященная полковнику Кэткарту.
Над летным полем стояла тяжкая, давящая тишина, точно некий волшебник околдовал и безжалостно сковал все вокруг.
Благоговейный ужас объял капеллана.
Такой огромной, пугающей тишины капеллан еще никогда не ощущал.
Почти двести человек, усталых, исхудалых, с растерянным и унылым видом, стояли с парашютными ранцами у инструкторской мрачной, недвижимой толпой.
Казалось, они не желают, да и не могут сдвинуться с места.
Капеллан отчетливо слышал слабое поскрипывание песка под своими каблуками.
Глаза его метались по застывшему скопищу поникших фигур.
Тут он заметил Йоссариана и безмерно обрадовался, но тут же застыл, пораженный мрачным, пришибленным видом Йоссариана, глубоким отчаянием, которое он прочитал в его остановившихся, точно подернутых наркотической дремой глазах.
И тогда капеллан понял, что Нейтли действительно мертв.
Пытаясь избавиться от этой мысли, он протестующе замотал головой, на лице его отразилась мука, и всего его как будто парализовало.
Ноги оледенели, и он почувствовал, что сейчас рухнет наземь.
Нейтли — мертв.
Все надежды на то, что это ложный слух, пошли прахом. Только теперь он впервые различил едва слышимое бормотание толпы, непрестанно и четко повторявшей имя Нейтли.
Нейтли мертв — мальчика убили.
Где-то в горле зарождался скулящий вой, подбородок задрожал, глаза наполнились слезами, капеллан заплакал.
На цыпочках он двинулся к Йоссариану, чтобы с ним вместе разделить горе…
В этот момент чей-то грубый, жесткий голос властно произнес:
— Капеллан Тэппман?
Капеллан удивленно обернулся: перед ним с вызывающим видом стоял кряжистый, усатый, большеголовый полковник с гладкими розовыми щеками. Вид у полковника был весьма задиристый.
Прежде капеллану не доводилось встречать этого человека.
— Да.
А в чем дело?
Пальцы полковника до боли стиснули руку капеллана. Он попытался высвободиться, но безуспешно.