По углам свисала паутина.
Огромная сороконожка промчалась по полу и скрылась под водопроводной трубой.
Капеллана усадили на жесткий стул с прямой спинкой напротив пустого маленького столика.
— Пожалуйста, располагайтесь поудобней, капеллан, — сердечно предложил полковник, включая ослепительно яркую лампу и направляя ее свет в лицо капеллану Он положил на стол медный кастет и коробок спичек.
— Будьте как дома.
Глаза у капеллана полезли на лоб.
Зубы начали выбивать мелкую дробь, руки и ноги стали ватными, слабость разлилась по телу Он понимал, что теперь они могут делать с ним все, что им заблагорассудится. Здесь, в подвале, эти жестокие люди могли избить его до смерти, и никто не вмешается и не спасет его, никто, кроме разве этого набожного, благожелательного, остролицего майора. Между тем благожелательный майор приоткрыл водопроводный кран так, чтобы вода с шумом лилась в раковину, и, вернувшись, положил на стол рядом с медным кастетом длинный тяжелый резиновый шланг.
— Ну что ж, все прекрасно, капеллан, — приободрил его майор.
— Если вы не виновны, вам бояться нечего.
Чего вы так испугались?
Ведь вы же не виновны?
— Еще как виновен, — сказал полковник.
— Виновен с головы до пят.
— Но в чем я виновен? — взмолился капеллан, все более теряясь. Он не знал, у кого из этих людей просить пощады.
Офицер без знаков различия притаился в дальнем углу.
— Что я такого сделал?
— Именно это мы и собираемся выяснить, — ответил полковник и придвинул капеллану клочок бумаги и карандаш.
— Будьте любезны, напишите-ка вашу фамилию.
Только своим собственным почерком.
— Своим почерком?
— Вот именно.
Где-нибудь на этой бумажке.
Когда капеллан расписался, полковник отобрал у него бумажку и положил рядом с листом бумаги, который он вынул из папки.
— Видите, — сказал полковник майору, который из-за его плеча с чрезвычайной серьезностью рассматривал оба документа.
— Почерк как будто разный, а? — высказал предположение майор.
— Я говорил вам, что это — его работа.
— Какая работа? — спросил капеллан.
— Капеллан, для меня это тяжкий удар, — с глубокой, печальной укоризной в голосе проговорил майор.
— О каком ударе вы говорите?
— Слов не нахожу, как вы меня разочаровали!
— Чем? — все более исступленно допытывался капеллан.
— Что я такого сделал?
— А вот что, — ответил майор и с видом человека, обманутого в своих лучших надеждах, швырнул на стол клочок бумаги, на котором только что расписался капеллан.
— Это не ваш почерк.
От удивления капеллан быстро-быстро заморгал.
— Как это — не мой? Мой!
— Нет, не ваш, капеллан.
Вы снова лжете.
— Но ведь я только что расписался у вас на глазах, — в отчаянии закричал капеллан.
— Вот именно, — сокрушенно возразил майор.
— Именно у нас на глазах.
Поэтому вы и не можете отрицать, что это написано вами.
Человек, который пишет чужим почерком, способен на любую ложь.
— Кто это пишет чужим почерком? — спросил капеллан. В припадке злости и негодования он забыл обо всех своих страхах.
— Вы сошли с ума!
Что вы такое городите?
— Вас просили расписаться, как вы обычно расписываетесь, а вы этого не сделали.
— Как это не сделал?
Чей же это еще почерк, если не мой?
— Чей-то еще.