Он легко спрыгнул на пол, обошел вокруг стола и, опершись руками о край, уставился прямо в лицо капеллану.
У офицера было хмурое, устрашающее, суровое лицо.
— Капеллан, — объявил он жестким, повелительным тоном, — мы официально заявляем вам, что вы, будучи Вашингтоном Ирвингом, произвольно и незаконно присвоили себе право цензуровать письма офицерского и сержантско-рядового состава.
Признаете ли вы себя виновным?
— Не виновен, сэр.
— Капеллан облизнул языком сухие спекшиеся губы. Он сидел на краешке стула, в напряженном ожидании подавшись вперед.
— Виновен, — сказал полковник.
— Виновен, — сказал майор.
— Стало быть, виновен, — резюмировал офицер без знаков различия и что-то записал на клочке бумаги.
— Капеллан, — продолжал он, вскинув голову, — мы обвиняем вас в преступлениях и нарушениях, о которых мы и сами пока что ничего не знаем.
Вы признаете себя виновным?
— Не знаю, сэр.
Что я могу вам ответить, если вы даже не говорите, что это за преступления.
— Как мы можем вам сказать, если мы сами не знаем!
— Виновен, — решил полковник.
— Конечно, виновен, — согласился майор.
— Если это его нарушения и преступления, значит, он их и совершил.
— Стало быть, виновен, — монотонно протянул офицер без знаков различия и отошел от стола.
— Теперь он в вашем распоряжении, полковник.
— Благодарю вас, — поклонился полковник, — Вы проделали большую работу.
— Он повернулся к капеллану:
— Прекрасно, капеллан, ваша песенка спета.
Идите, гуляйте.
Капеллан не понял:
— Что я должен делать?
— Тебе говорят, топай отсюда! — взревел полковник, сердито тыча большим пальцем через плечо.
— Убирайся отсюда к чертовой матери!
Капеллан был потрясен его наглым тоном, а главное, к своему глубочайшему изумлению, весьма огорчен тем, что его отпускают!
— Разве вы не собираетесь наказывать меня? — проворчал он с удивлением.
— Нет, черт побери, как раз собираемся.
Только не желаем, чтобы вы тут околачивались, пока мы будем решать, когда и как вас наказать.
Итак, идите.
Прочь! Топай отсюда!
Капеллан, все еще не веря этим словам, поднялся и сделал несколько нерешительных шагов;
— Я свободен?
— Пока что да.
Но не вздумайте покинуть остров.
Мы вас взяли на карандаш.
Не забывайте, что с сегодняшнего дня вы будете под круглосуточным наблюдением.
Непостижимо, почему они позволили ему уйти?
Капеллан сделал несколько неуверенных шагов к выходу, ожидая, что вот-вот властный голос прикажет ему вернуться или его пригвоздят к месту сильным ударом по плечу или голове.
Но его не остановили.
Сырым, темным, затхлым коридором он прошел к лестнице.
Выйдя на свежий воздух, он пошатывался и тяжело дышал.
Теперь, когда он вырвался из этих ужасных лап, его захлестнула бурная ярость.
Он рассвирепел. Рассвирепел, как никогда в жизни, — впервые он столкнулся с такой бесчеловечностью и жестокостью.
Капеллан быстро шел через обширный гулкий вестибюль, кипя от возмущения и жажды мести.
Он твердил себе, что больше не намерен терпеть, не намерен — и все-тут.
У входа он заметил подполковника Корна, рысцой взбегавшего по широким ступеням, и подумал, что это весьма кстати.
Он взял себя в руки, набрал полную грудь воздуха и отважно двинулся наперерез подполковнику.