Так ли уж, черт побери, она неправа?
И она, и другие несчастные имеют полное право обвинять Йоссариана, и не только Йоссариана, за ту противоестественную трагедию, которая обрушилась на них, как, впрочем, и сама она наверняка повинна в несчастьях, причиняемых, например, ее сестренке, да и другим детям.
Кто-то что-то должен предпринять.
Каждая жертва — преступник, каждый преступник — жертва, и кто-то наконец должен подняться во весь рост и разорвать эту, ставшую привычкой, мерзкую цепочку, которая угрожает каждой живой душе.
Как бы ни велика была жажда богатства, как бы ни велико было желание бессмертия, никто не смеет строить свое благополучие на чьих-то слезах.
— Ты раскачиваешь лодку, — сказал Милоу. Йоссариан снова утвердительно кивнул.
— Ты подыгрываешь противнику, — сказал Милоу.
Йоссариан утвердительно кивнул. — Полковник Кэткарт и подполковник Корн были очень добры к тебе, — продолжал Милоу.
— Не они ли наградили тебя орденом за последний налет на Феррару? Не они ли произвели тебя в капитаны?
Йоссариан утвердительно кивнул.
— Не они ли кормили тебя и каждый месяц платили тебе зарплату?
Йоссариан снова утвердительно кивнул.
Милоу нисколько не сомневался, что, пойди Йоссариан к ним, повинись, отрекись от своих заблуждений, пообещай выполнить норму в восемьдесят вылетов, и они сменят гнев на милость.
Йоссариан сказал, что подумает, и, когда Милоу выпустил шасси и самолет пошел на посадку, он, затаив дыхание, стал молиться за благополучное приземление.
Прямо-таки смешно, какое отвращение стала у него теперь вызывать авиация.
Когда самолет сел, перед Йоссарианом предстал Рим — весь в развалинах.
Восемь месяцев назад аэродром бомбили. Сейчас обломки белых каменных плит сгребли бульдозером в приплюснутые кучи: они громоздились по обеим сторонам выхода с летного поля, обнесенного колючей проволокой.
Возвышался полуразрушенный остов Колизея, арка Константина рухнула.
Квартира нейтлевой девицы подверглась разгрому.
Девицы исчезли, осталась одна старуха.
На ней было напялено несколько свитеров и юбок, голова обмотана темной шалью.
Скрестив руки на груди, она сидела на деревянном стуле возле электрической плитки и кипятила воду в помятой алюминиевой кастрюле.
Когда Йоссариан вошел, она громко разговаривала сама с собой, но, заметив Йоссариана, начала причитать.
— Пропали! — запричитала она, прежде чем он успел ее о чем-либо спросить.
Держа себя за локти, она раскачивалась, как плакальщица на похоронах, и стул под ней поскрипывал.
— Пропали!
— Кто?
— Все.
Бедные девочки.
— Куда же они делись?
— Кто знает.
Их выгнали на улицу.
Все пропали.
Бедные, бедные девочки.
— Но кто их выгнал?
Кто?
— Эти подлые высоченные солдаты в твердых белых шляпах с дубинками.
И наши карабинеры.
Они пришли со своими дубинками и прогнали их прочь.
Они даже не разрешили им взять пальто.
Бедняжки… Они выгнали их прямо на холод.
— Их что, арестовали?
— Они выгнали их.
Просто выгнали.
— Но если они их не арестовали, почему они с ними так поступили?
— Не знаю, — всхлипнула старуха.
— Не знаю.
Кто обо мне позаботится теперь, когда все бедные девочки пропали?
Кто за мной присмотрит?
— Но ведь должна быть какая-то причина, — настаивал Йоссариан.