— Не могли же они просто так ворваться и выгнать всех на улицу!
— Без всякой причины, — всхлипывала старуха, — без всякой причины.
— Какое они имели право?
— „Уловка двадцать два“.
— Что?
— Йоссариан оцепенел от страха, и по телу его пробежал холодок.
— Что вы сказали?
— „Уловка двадцать два“, — повторила старуха, мотая головой. — „Уловка двадцать два“.
Она позволяет им делать все, что они хотят, и мы не в силах им помешать.
— О чем вы, черт побери, толкуете? — растерявшись, яростно заорал на нее Йоссариан.
— Да откуда вы знаете, что на свете существует „уловка двадцать два“?
— Солдаты с дубинками в твердых белых шляпах только и твердили „уловка двадцать два“, „уловка двадцать два“.
— А они вам ее показывали, эту „уловку“? — спросил Йоссариан.
— Почему вы не заставили их прочитать вам текст этой „уловки“?
— Они не обязаны показывать нам „уловку двадцать два“, — ответила старуха.
— Закон гласит, что они не обязаны этого делать.
— Какой еще закон?
— „Уловка двадцать два“.
— О, будь я проклят! — с горечью воскликнул Йоссариан.
— Опять этот заколдованный круг!
— Йоссариан остановился и печально огляделся.
— А где же старик?
— Ушел, — замогильным тоном сказала старуха.
— Ушел?
— Ушел в лучший мир, — сказала старуха и тыльной стороной ладони коснулась лба.
— Вот здесь у него что-то сломалось.
Он то приходил в себя, то снова впадал в беспамятство.
Йоссариан повернулся и побрел по квартире. С мрачным любопытством он заглядывал в каждую комнату.
Вся стеклянная утварь была разбита вдребезги людьми с дубинками.
Портьеры содраны, постели свалены на пол.
Стулья, столы и туалетные столики опрокинуты.
Все, что можно сломать — сломано.
Разгром был полный.
Никакая орда вандалов не могла бы учинить большего разорения.
Все окна были разбиты, и тьма чернильными облаками вливалась в каждую комнату сквозь высаженные рамы.
Йоссариан ясно представлял себе тяжелую, всесокрушающую поступь высоких парней в белых шлемах — военных полицейских.
Он представлял себе разнузданное зловещее веселье, с каким они громили все вокруг, их лицемерное, не ведающее пощады сознание своей правоты и преданности долгу.
Бедные девочки — они все пропали.
Осталась только плачущая старуха в выглядывавших один из-под другого мешковатых коричневом и сером свитерах и черной головной шали. Но скоро и она пропадет.
— Пропали… — горевала она, когда он вернулся.
— Кто теперь меня приютит?
Йоссариан пропустил этот вопрос мимо ушей.
— У Нейтли была подружка, о ней что-нибудь известно?
— Пропала.
— Это мне известно.
Но что о ней слышно?
Кто-нибудь знает, куда она девалась?
— Пропала.
— А ее сестренка, что с ней случилось?
— Пропала, — монотонно твердила старуха.