Вопрос стоит только так.
— Думаю, что до него дошло, — сказал подполковник Корн и добавил: — Или вы для нас, или вы против родины.
Все очень просто.
— Ну нет, подполковник, меня на этом не поймаешь.
Подполковник Корн был невозмутим:
— Откровенно говоря, меня тоже. Но многие на это клюют. Итак, ваше слово.
— Вы позорите ваш мундир! — яростно взревел полковник Кэткарт. В первый раз за весь разговор он взглянул прямо в лицо Йоссариану.
— Хотел бы я знать, как вы пролезли в капитаны?
— Вы что, забыли, полковник? Ведь это вы его произвели, — мягко напомнил подполковник Корн, подавляя смешок.
— Да, и совершенно напрасно.
— А я говорил вам: не надо этого делать, — сказал подполковник Корн.
— Но вы и слушать меня не хотели.
— Ладно; хватит толочь воду в ступе! — закричал полковник Кэткарт.
Он упер кулаки в бока и, прищурившись, уставился на подполковника Корна злобным, подозрительным взглядом: — Послушайте, вы-то на чьей, собственно говоря, стороне?
— На вашей, полковник.
На чьей же еще?
— Тогда прекратите поддевать меня и не морочьте мне голову.
— Конечно, я на вашей стороне, полковник.
Я патриот до мозга костей.
— Так вот, почаще об этом вспоминайте.
Полковник Кэткарт что-то проворчал и отвернулся, видимо еще не совсем убежденный в преданности подполковника Корна. Он снова размашисто зашагал взад-вперед, вертя в руках мундштук, и наконец указал большим пальцем на Йоссариана:
— Давайте решим, что с ним делать.
Будь моя воля, я вывел бы его на улицу и пристрелил, как собаку.
Вот что бы я сделал.
И так же поступил бы генерал Дридл.
— Но генерала Дридла больше нет с нами, — сказал подполковник Корн. — Поэтому мы не можем вывести капитана на улицу и пристрелить.
— Теперь, когда его мимолетный конфликт с полковником Кэткартом уладился, подполковник Корн снова почувствовал себя свободно, мягко застучал каблуками по тумбе и обратился к Йоссариану:
— Итак, мы намерены отправить вас домой.
Пришлось немного пораскинуть мозгами, но в конце концов мы разработали чертовски симпатичный планчик, как отправить вас домой и при этом не вызвать особого недовольства среди ваших друзей, которых вы покидаете.
Надеюсь, теперь-то вы счастливы?
— Что еще за планчик?
Я не уверен, что он мне придется по душе.
— Я даже уверен, что он вам не понравится, — засмеялся подполковник Корн и снова удовлетворенно сцепил пальцы рук на макушке.
— Скорее всего, он вызовет у вас отвращение.
По правде говоря, план гнусный, он наверняка возмутит вашу совесть.
Но вы примете его без промедления.
Примете, потому что через две недели целым и невредимым вернетесь домой, а во-вторых, потому, что иного выбора у вас просто нет.
Или вы принимаете наши условия, или идете под суд.
Словом, да или нет?
— Не берите меня на пушку, подполковник.
Вы ведь все равно не отдадите меня под суд за дезертирство перед лицом неприятеля.
Вы будете очень некрасиво выглядеть, да и вряд ли вы сумеете добиться, чтобы меня признали виновным.
— Но теперь у нас есть возможность отдать вас под суд за дезертирство во время исполнения служебных обязанностей, поскольку вы улетели в Рим без увольнительной.
И мы можем к этому придраться.
И если вы немного подумаете, то поймете, что другого выхода у нас не будет.
Мы не можем позволить вам безнаказанно разгуливать по части, открыто не подчиняясь командованию.
Тогда и другие тоже откажутся летать на боевые задания — это уж вы мне поверьте.
Итак, если вы не примете наши условия, мы отдадим вас под суд, хотя это доставит нам немало хлопот и принесет полковнику Кэткарту уйму синяков и шишек.
При словах „синяки и шишки“ полковник Кэткарт вздрогнул и вдруг ни с того ни с сего злобно швырнул свой инкрустированный ониксом и слоновой костью изящный мундштук на стол.
— Господи! — заорал он.