Майор Дэнби был потрясен:
— Но куда?
Куда вы можете сбежать?
— Я могу запросто улизнуть в Рим.
А там спрячусь.
— И всю жизнь дрожать, ждать, что вас вот-вот схватят?
Нет, нет, нет и еще раз нет, Йоссариан.
Это был бы гибельный и постыдный шаг.
Убежать от трудности — еще не значит преодолеть ее.
Вы уж мне поверьте.
Ведь я вам все-таки пытаюсь помочь.
— То же самое говорил один добряк шпик, собираясь ткнуть мне пальцем в рану, — саркастически возразил Йоссариан.
— Но я не шпик, — негодующе сказал майор Дэнби.
— Я преподаватель университета, я прекрасно чувствую, что такое добро и что такое зло! Зачем я стал бы вас обманывать?
Я никому не лгу.
— А что вы скажете нашим летчикам, если они спросят об этом разговоре?
— Придется солгать.
Йоссариан расхохотался, а майор Дэнби, красный от смущения, с облегчением откинулся на спинку стула, радуясь перемене в настроении Йоссариана.
Йоссариан разглядывал его со смешанным чувством жалости и презрения.
Он сел, прислонившись к спинке кровати, закурил сигарету, и губы его скривила легкая насмешливая улыбка. С непонятным самому себе сочувствием он изучал лицо майора Дэнби. Со дня налета на Авиньон, когда генерал Дридл приказал вывести майора Дэнби на улицу и расстрелять, в выпученных глазах этого человека навсегда запечатлелись изумление и ужас.
Йоссариану было жаль этого мягкого, совестливого пожилого идеалиста: он всегда жалел людей, чьи недостатки были не очень велики.
С подчеркнутым дружелюбием Йоссариан сказал:
— Дэнби, как вы можете работать с такими людьми, как Кэткарт и Корн?
Неужели вас не тошнит от них?
— Я стараюсь об этом не думать, — откровенно признался майор Дэнби.
— Я пытаюсь думать только о великой цели и не думать, что они с моей помощью греют руки.
Я стараюсь делать вид, что сами по себе эти люди большой роли не играют.
— А вот моя беда, знаете, в том, — задумчиво и доверительно проговорил Йоссариан, скрестив руки на груди, — что между мною и моими идеалами почему-то всегда встают шейскопфы, пеккемы, корны и кэткарты.
— Не надо о них думать, — убежденно посоветовал майор Дэнби.
— Нельзя допускать, чтобы эти люди обесценивали ваши духовные ценности.
Нужно стать выше мелочей, смотреть не под ноги, а вперед, высоко подняв.
Йоссариан отверг этот совет, скептически покачав головой:
— Когда я поднимаю голову, я вижу людей, набивающих мошну.
Я не вижу ни небес, ни святых, ни ангелов.
Я вижу только людей, набивающих мошну при каждом удобном случае, греющих руки на чужих несчастьях.
— Старайтесь не думать об этом, — твердил свое майор Дэнби.
— И тогда вас это не будет беспокоить.
— О, да это, собственно, меня и не беспокоит.
Беспокоит меня другое — то, что они считают меня молокососом.
Они думают, что только они умники, а все прочие — дураки.
И знаете, Дэнби, сейчас мне впервые пришло в голову, что, может быть, они и правы.
— Но об этом вы тоже не должны думать, — возразил майор Дэнби.
— Нужно думать только о благе страны и человеческом достоинстве.
— Угу, — сказал Йоссариан.
— Поверьте мне: я знаю, что говорю.
Не забывайте, что мы воюем с врагом, который в случае победы нас не пощадит.
— Знаю, — буркнул Йоссариан с неожиданным раздражением.
— Видит бог, Дэнби, я честно заработал свой орден, и вовсе не важно, какими мотивами они при этом руководствовались.
Я сделал семьдесят этих проклятущих боевых вылетов.
Так что можете не рассказывать мне, что я должен воевать за родину.