Там ему велели убивать, и он убивал.
При первом подходящем случае он подставлял другую щеку и всегда поступал с ближним в точности так, как ему хотелось бы, чтобы ближний поступил с ним.
Когда он подавал милостыню, его левая рука не знала, что творит правая.
Никогда он всуе не поминал имя божье, не занимался прелюбодеянием, любил соседа своего и никогда не лжесвидетельствовал против него.
Родители Майора Майора недолюбливали свое чадо за такую, слишком уж пламенную принципиальность.
За неимением более подходящего места он творил добро в школе.
В университете штата он учился со всей серьезностью и специализировался по английской истории, что было ошибкой.
— Английская, видите ли, история! — негодующе орал сенатор от их штата, тряся гривой седых волос.
— А почему не американская?
Американская история нисколько не хуже, чем любая другая история в мире!
Майор Майор немедленно переключился на изучение американской литературы, но ФБР уже успело завести на чего досье.
На далекой ферме, которую Майор Майор называл своим родным домом, проживали шесть человек и шотландский терьер. Пятеро из этих шести, а с ними и терьер, как выяснилось, сотрудничали с ФБР.
Скоро они собрали столько компрометирующего материала на Майора Майора, что могли сделать с ним все, что угодно.
Однако единственное, что они смогли сделать, — отправить его рядовым в армию. Четырьмя днями позднее он был произведен в майоры, и конгрессмены в Вашингтоне, забросив все прочие дела, бегали взад?вперед по столичным тротуарам, хватаясь за голову и приговаривая:
«Кто произвел в майоры этого Майора Майора?
Нет, вы только скажите, кто его произвел?»
А произвела Майора Майора в майоры электронная счетно?решающая машина, обладающая почти таким же тонким чувством юмора, как и папаша Майора Майора.
Когда разразилась война, Майор Майор все еще был послушным и покладистым юношей.
Ему велели пойти в армию, и он пошел.
Ему велели подать заявление в авиационное училище, и он подал заявление и уже на следующие сутки в три часа ночи стоял босой в холодной грязи перед дюжим свирепым сержантом с юго?запада, который объявил, что сможет вышибить дух из любого и готов доказать это хоть сию же секунду.
За несколько минут до этого капралы грубо растолкали спящих новобранцев и приказали собраться перед палаткой административного отдела.
Майор Майор выбежал под дождь и занял место в строю.
На нем, как и на других новобранцах, был гражданский костюм, в котором он явился на призывной пункт 2 дня назад.
Тем, кто замешкался, завязывая шнурки на ботинках, приказали идти обратно в холодные, сырые, темные палатки и разуться. И вот теперь они стояли босые в грязи, а сержант с каменным лицом заверял их, что может вышибить дух из каждого в своем подразделении.
Никто не испытывал желания оспаривать это утверждение.
Неожиданное производство Майора Майора в майоры уже на следующий день после его прибытия в часть повергло воинственного сержанта в бездонную пучину тоски, поскольку с этой минуты он лишался оснований хвалиться, что может вышибить дух из любого в своем подразделении.
Не желая никого видеть, он удалился в свою палатку и, подобно библейскому Саулу, предался горестным размышлениям. Приунывшие капралы — его отборная гвардия — несли наружную охрану.
В три часа утра сержанта осенило. Майора Майора и других новобранцев снова грубо растолкали и приказали собраться босиком у палатки административного отдела, где в дождливой предрассветной мгле их уже дожидался, лихо подбоченясь, сержант. Его прямо?таки распирало от желания поскорее высказаться, и он с трудом заставил себя дождаться, пока все соберутся.
— Мы с майором Майором, — хвастливо заявил он таким же, что и накануне, резким, угрожающим тоном, — можем вышибить дух из любого в моем подразделении.
С наступлением дня над проблемой майора Майора принялись размышлять офицеры.
Как им следовало относиться к такому майору, как майор Майор?
Обращаться с ним, как с низшим чином, — значило бы унизить всех остальных майоров, а также офицеров ниже рангом.
С другой стороны, относиться к нему вежливо было тоже немыслимо.
К счастью, вспомнили, что майор Майор подал заявление в авиационное училище.
К вечеру был отстукан приказ о его переводе в училище, и в три часа утра сержант, грубо растолкав майора Майора, усадил его в самолет, направлявшийся на запад.
Лейтенант Шейскопф побелел как полотно, когда майор Майор, босой, с заскорузлой глиной на пальцах ног, отрапортовал ему о своем прибытии в Калифорнию.
Майор Майор считал само собой разумеющимся, что, раз его грубо растолкали в три часа утра, значит, он обязан стоять перед кем?то босиком в грязи, оставив носки и туфли в палатке.
Его гражданский костюм, в котором он предстал перед лейтенантом, был как жеваный и весь заляпан грязью.
Лейтенант Шейскопф, в ту пору еще не завоевавший репутации гения строевой подготовки, задрожал крупной дрожью, представив на секунду майора Майора, марширующего босиком на воскресном параде.
— Быстро отправляйтесь в госпиталь, — пробормотал лейтенант, когда к нему частично вернулся дар речи. — Скажите, что вы больны, и оставайтесь там, покуда на вас не поступят экипировочные. Вам надо купить кое?что из обмундирования и какую?нибудь обувь.
Обязательно купите себе обувь.
— Слушаюсь, сэр!
— По?моему, вы, сэр, не обязаны называть меня «сэр», — заметил лейтенант Шейскопф.
— Вы старше меня по званию.
— Так точно, сэр!
Может, я и старше вас по званию, но все же вы — мой командир.
— Так точно, сэр! Это верно, — согласился лейтенант Шейскопф.
— Может, вы и старше меня по званию, но все же я — ваш командир.
Так что вы лучше поступайте, сэр, как я вам скажу, иначе наживете неприятности.
Идите, сэр, в госпиталь и скажите, что вы больны.