— Весьма сочувствую, — сказал майор Майор.
— Премного благодарен, но я в вашем сочувствии не нуждаюсь, — огрызнулся контрразведчик, — я просто хочу предупредить вас, что Вашингтон Ирвинг, кажется, сменил свое местопребывание и перебрался из госпиталя в вашу эскадрилью.
Вы не слыхали тут никаких разговорчиков насчет Вашингтона Ирвинга?
— Вообще?то слыхал, — ответил майор Майор.
— Человек, который только что вышел отсюда, как раз говорил о Вашингтоне Ирвинге.
— Это правда? — воскликнул первый контрразведчик, вне себя от восторга.
— Кажется, теперь?то мы расколем этот орешек.
Держите его на мушке, а я помчусь обратно в госпиталь и запрошу у руководства дальнейших указаний.
Контрразведчик выпрыгнул в окошко и скрылся из виду.
Минуту спустя брезентовый полог, отделявший кабинет майора Майора от канцелярии, взметнулся и снова вбежал второй контрразведчик.
С трудом переводя дыхание, он закричал:
— Я видел, как только что человек в красной пижаме выпрыгнул из вашего окошка и побежал по дороге.
Вы его видели?
— Конечно. Я с ним разговаривал, — ответил майор Майор.
— Мне показалось весьма подозрительным, что человек в красной пижаме выпрыгивает из окошка.
Контрразведчик энергичными шажками мерял кабинет.
— Сначала я подумал, что это вы решили драпануть в Мексику.
Но теперь я вижу, что это были не вы.
Скажите, он ничего не говорил о Вашингтоне Ирвинге?
— Вообще?то говорил, — сказал майор Майор.
— Говорил?! — воскликнул второй контрразведчик.
— Прекрасно!
Ну, кажется, теперь?то мы расколем этот орешек.
А вы не знаете, где можно найти этого субъекта?
— В госпитале.
Он тяжело болен.
— Эврика!
Сейчас я прямехонько в госпиталь — и настигну голубчика.
Но, пожалуй, лучше появиться в госпитале инкогнито.
Зайду?ка я в вашу санчасть, объясню им ситуацию, и пусть они меня направят в госпиталь как больного.
Он ушел и вскоре вернулся с темно?фиолетовыми деснами. — Посмотрите, что они со мной сделали, — сказал он чуть не плача.
Горе его казалось безутешным.
В руках он нес носки и туфли. Пальцы ног, так же как и десны, были вымазаны раствором марганцовки.
— Вам доводилось когда?нибудь видеть контрразведчика с фиолетовыми деснами? — простонал он.
Печально свесив голову, он вышел из штабной палатки и кувырком полетел в земляную щель, сломав себе при этом нос.
И хотя температура у него от этого не поднялась, Гэс и Уэс, в порядке исключения, уложили его в санитарную машину и отправили в госпиталь.
Итак, майор Майор солгал, но ложь пошла ему во спасение.
Это его не удивило, потому что он давно заметил, что лгуны, как правило, люди сметливые и добиваются в жизни большего, чем честняги.
После визита второго контрразведчика он стал действовать осмотрительнее.
Он расписывался только левой рукой и при этом всегда нацеплял черные очки и фальшивые усы, которые ему нисколько не помогли, когда он отважился снова появиться на баскетбольной площадке.
В качестве дополнительной предосторожности он заменил «Вашингтона Ирвинга» «Джоном Милтоном». Так оказалось короче и удобней.
Когда надоедало, он с успехом менял имя и фамилию местами, как делал это прежде с «Вашингтоном Ирвингом».
Кроме того, майор Майор мог удвоить темпы производства, потому что «Джон Милтон» было куда короче, чем его собственная подпись или «Вашингтон Ирвинг», а следовательно, и времени теперь требовалось меньше. А когда и «Джон Милтон» надоедал, майор Майор снова брался за «Вашингтона Ирвинга».
Темные очки и фальшивые усы майор Майор купил в Риме. То была последняя, но тщетная попытка вырваться из трясины моральной деградации, в которую он медленно, но верно погружался.
Сначала он испытал ужасные унижения, когда тридцать или сорок сборщиков подписей под «присягой о лояльности» даже не сочли нужным предложить ему подписаться.
Затем, когда история с присягой, казалось, отшумела, загадочно исчез, будто растаял, самолет Клевинджера вместе со всем экипажем, и вину за это несчастье возложили на майора Майора, придравшись к тому, что он не подписал ни одной «присяги о лояльности».
Темные очки были в красной толстой оправе.
Фальшивые черные усы очень пошли бы шарманщику. Однажды, когда майор Майор почувствовал, что не в силах больше переносить, одиночество, он напялил очки и усы и отправился поиграть в баскетбол.
С видом беспечным и непринужденным он заявился на площадку, молясь про себя, чтобы его не узнали.
Все сделали вид, будто не узнали его, и майор с наслаждением вступил в игру.