— Убирайся ты к чертовой матери из носа!
Ты спятил, что ли?
Убирайся!
— Что? — спросил Аарфи.
— Убирайся! — истерично взвизгнул Йоссариан и начал колотить кулаками Аарфи, стоявшего заложив руки за спину.
— Убирайся!
— Я тебя все равно не слышу! — с мягкой укоризной отозвался Аарфи. Вид у него был самый невинный и чуточку озадаченный.
— Говори, пожалуйста, погромче!
— Убирайся из носа! — завопил Йоссариан, совсем отчаявшись.
— Нас убьют!
Неужели тебе не ясно?
Нас хотят убить.
— Как держать, черт возьми? — рассвирепев, крикнул Макуотт по переговорному устройству страдальческим, срывающимся голосом.
— Куда курс держать?
— Поворачивай влево!
Левее, проклятый, вонючий сукин сын!
Круто влево!
В это время Аарфи незаметно, но пребольно ткнул Йоссариана под ребро кончиком трубки.
Ойкнув, Йоссариан подскочил и рухнул на колени, бледный как полотно и дрожащий от ярости.
Аарфи ободряюще подмигнул ему и, показав большим пальцем через плечо на Макуотта, спросил со смехом:
— Какая блоха его укусила?
Йоссариану показалось, что все это происходит в каком-то нереальном, призрачном мире.
— Ты уберешься отсюда? — простонал он и изо всех сил толкнул Аарфи.
— Ты оглох или что?
Уходи в машину!
— И крикнул Макуотту: — Пикируй! Пикируй!
Внизу они снова попали в треск и уханье плотного зенитного огня, и Аарфи еще раз украдкой ткнул Йоссариана под ребро концом трубки.
Снова ойкнув, Йоссариан испуганно отпрянул.
— Я все равно тебя не слышу, — сказал Аарфи.
— Я сказал: «Убирайся отсюда!» — крикнул Йоссариан и расплакался.
Он начал обеими руками изо всех сил бить Аарфи в живот: — Убирайся от меня!
Убирайся!
Лупить Аарфи было все равно что бить слабо надутую кислородную подушку.
Аарфи не оказывал сопротивления, его мягкая бесчувственная туша никак не реагировала на удары. Йоссариан в изнеможении опустил руки.
Его охватило унизительное чувство бессилия, хотелось плакать от жалости к самому себе.
— Что ты сказал? — спросил Аарфи.
— Уйди от меня, — сказал Йоссариан теперь уже умоляющим голосом.
— Уйди в машину!
— Я тебя все равно не слышу.
— Это неважно, — продолжал Йоссариан. — Это неважно.
Просто оставь меня одного.
— Что неважно?
Йоссариан начал колотить себя кулаком по лбу.
Потом ухватил Аарфи за грудки, покрепче уперся ногами и швырнул его к лазу, как битком набитый неуклюжий мешок.
И тут, когда он полз обратно в переднюю часть носа самолета, точно чудовищной силы пощечина прозвенела у него над ухом — это разорвался снаряд. На миг в сознании Йоссариана вспыхнуло: «А я все-таки жив!»
Машина снова набирала высоту.
Снова выли моторы, точно мучась от адской боли. В самолете едко запахло машинным маслом, завоняло бензиновой гарью.
А потом Йоссариану показалось, будто идет снег.
Тысячи крошечных кусочков бумаги, как белые хлопья, медленно плавали в самолете, кружились над головой Йоссариана, порхая, влетали ему в ноздри и в рот при каждом вдохе.
Пораженный, он замотал головой, в то время как Аарфи, улыбаясь во весь рот гордой улыбкой деревянного божка, держал перед носом Йоссариана изодранную в клочья карту.