— Да он хоть слышит тебя?
— Вот этого я не знаю, но в том, что он понимает, — нисколько не сомневаюсь.
— А ты хоть раз видел, чтобы у него шевелилась марля надо ртом?
— Что за идиотский вопрос? — беспокойно спрашивал техасец.
— Почему же ты уверен, что он дышит, если марля и то не шевелится?
— Как ты вообще можешь утверждать, что это он, а не она?
— А вот ты скажи: глаза у него там, под бинтами, прикрыты марлевыми салфеточками?
— Он хоть раз шевельнул пальцами ног или дернул мизинцем?
Техасец пятился, все более и более конфузясь:
— Что за идиотские вопросы?
Вы, друзья, должно быть, все с ума тут спятили?
Лучше бы подошли к нему да познакомились.
Я вам серьезно говорю: он славный парень.
На самом деле солдат походил не столько на славного парня, сколько на туго набитое, стерилизованное чучело.
Благодаря стараниям сестер Даккит и Крэмер солдат выглядел ухоженным.
Они аккуратно проходились щеточкой по бинтам, намыленной тряпочкой обтирали гипс на руках, ногах, плечах, груди и бедрах.
Несколько раз в день они влажными полотенцами стирали пыль с тонких резиновых трубок, тянувшихся от солдата к двум большим закупоренным бутылям. Одна бутыль стояла на подставке рядом с кроватью, и жидкость из нее сочилась в руку сквозь прорезь в бинтах, другая — на полу, и в нее через цинковую трубку стекала жидкость из паха.
Сестры то и дело до блеска протирали стеклянные сосуды.
Они гордились этой работой, как исправные домохозяйки.
Особенно старалась сестра Крэмер, хорошо сложенная девица с полноватым лицом, вроде бы красивым, но начисто лишенным обаяния женственности.
У сестры Крэмер был хорошенький носик и отличная, нежная кожа, усыпанная очаровательными веснушками, которые Йоссариан терпеть не мог.
Солдат в белом чрезвычайно волновал сестру Крэмер.
Часто ни с того ни с сего ее бледно-голубые, невинные, круглые, как блюдца, глаза извергали такой бурный поток слез, что Йоссариан чуть с ума не сходил.
— Откуда вы, черт вас возьми, знаете, что здесь, под этими бинтами, вообще кто-то есть?
— Не смейте так говорить со мной! — негодующе отвечала она.
— Но все-таки — откуда?
Вы ведь даже не знаете, кто это такой!
— Что значит «кто такой»?
— Ну кто, по-вашему, под этими бинтами?
Вы бы лучше оплакивали кого-нибудь другого.
И с чего вы вообще взяли, что он еще жив?
— Какие чудовищные вещи вы говорите! — воскликнула сестра Крамер.
Она в отчаянии повернулась к Данбэру, ища у него защиты.
— Заставьте его прекратить эти разговоры, — попросила она Данбэра.
— А может, под бинтами вообще никого нет? — отозвался Данбэр.
— Может, эти бинты прислали сюда шутки ради?
Она в испуге попятилась от Данбэра.
— Вы с ума сошли! — вскричала она, затравленно озираясь.
— Вы оба сумасшедшие.
Затем появилась сестра Даккит, и, пока сестра Крэмер меняла солдату в белом бутыли, сестра Даккит загнала Йоссариана и Данбэра в кровати.
Менять бутыли для солдата в белом было делом нетрудным, поскольку та же самая светлая жидкость протекала через него снова и снова без заметных потерь.
Когда бутыль с питательным раствором, стоявшая у локтя солдата, опорожнялась, бутыль на полу наполнялась почти доверху. Тогда из обеих бутылей выдергивали соответствующие шланги, бутыли меняли местами, и жидкость снова струилась по прежнему маршруту.
Менять бутыли для солдата в белом было простым делом для тех, кто этим занимался, но не для тех, кому приходилось чуть ли не каждый час наблюдать за этой процедурой. У обитателей палаты эта процедура вызывала недоумение.
— Почему бы не соединить бутыли напрямую и не ликвидировать промежуточное звено? — спрашивал артиллерийский капитан, с которым Йоссариан бросил играть в шахматы.
— За каким чертом им нужен солдат?
— Интересно, чем он заслужил такую честь? — вздохнул уоррэнт-офицер, малярик, пострадавший от комариного укуса. Разговор происходил после того, как сестра Крэмер, взглянув на градусник, обнаружила, что солдат в белом мертв.
— Тем, что пошел на войну, — высказал предположение летчик-истребитель с золотистыми усиками.
— Мы все пошли на войну, — возразил Данбэр.
— А я о чем? — продолжал уоррэнт-офицер, малярик.
— Почему это случилось именно с ним?