— Начальник отделения сделал пометку в записной книжке и обратился к Йоссариану: — Пока что положите на живот пузырь со льдом.
Это очень важно.
— У меня нет пузыря.
— Так достаньте.
Здесь где-то должен быть пузырь со льдом.
Если боль станет невыносимой, дайте нам знать.
На десятый день появилась новая группа врачей и принесла Йоссариану скверную новость: он абсолютно здоров и должен немедленно убираться из госпиталя.
В самую последнюю секунду его спас пациент, лежавший напротив через проход: у этого человека вдруг начало все в глазах двоиться.
Ни с того ни с сего он сел в постели и заорал:
— У меня все в глазах двоится!
Медсестра взвизгнула и упала в обморок.
Со всех сторон сбежались врачи со шприцами, рефлекторами, трубками, резиновыми молоточками и сверкающими скальпелями.
Более громоздкий инструментарий вкатили на тележке.
Поскольку на всех врачей не хватало пациентов, специалисты выстроились в очередь, толкая друг друга, препираясь и покрикивая, чтобы передние поторапливались, — ведь и другие тоже хотят отличиться.
Вскоре лобастый полковник в очках с роговой оправой установил диагноз.
— Менингит, — с пафосом провозгласил он.
— Хотя… особых оснований для такого диагноза нет.
— Тогда почему же менингит? — спросил майор, сдержанно хихикнув.
— А почему, скажем, не острый нефрит?
— А потому, что я менингитчик, а не остронефритчик, вот почему, — возразил полковник.
— И я не намерен уступать парня кому-нибудь из вас, уважаемые почковеды. Только через мой труп.
Я прибежал сюда раньше вас всех.
В конце концов врачи пришли к согласию.
Они сошлись на том, что понятия не имеют, почему у солдата все в глазах двоится. Солдата увезли из палаты в изолятор и объявили в госпитале двухнедельный карантин.
В госпитале Йоссариан встретил День благодарения; праздник прошел спокойно, без суматохи.
К сожалению, обед все-таки привнес долю праздничной суеты, хотя индейка, надо отдать ей должное, была весьма недурна.
Столь разумно Йоссариан еще никогда не проводил День благодарения и посему дал священную клятву, что отныне каждый День благодарения будет проводить в тихом госпитальном уединении.
Но уже на следующий год он нарушил клятву и провел праздник в номере гостиницы за интеллектуальной беседой с женой лейтенанта Шейскопфа, на шее которой болтался медальон, подаренный ей подругой Дори Дуз специально для подобных случаев жизни. Жена лейтенанта Шейскопфа распекала Йоссариана за то, что он относится к Дню благодарения цинично, без души, хотя она, так же, как и он, не верила в бога.
— Пусть я такая же атеистка, как и ты, — заявила она тоном превосходства, — но все-таки я чувствую, что нам есть за что благодарить бога. Так зачем же стыдиться своих чувств и прятать их?
— За что же, например, я должен благодарить бога? Ну назови, — нехотя вызвал ее на спор Йоссариан.
— Ну… — жена лейтенанта Шейскопфа запнулась на секунду, подумала и не совсем уверенно проговорила: — За меня.
— Еще чего! — усмехнулся Йоссариан.
Она удивленно изогнула брови.
— А разве ты не благодарен богу за то, что встретил меня? — спросила она и обиженно надулась. Гордость ее была уязвлена. — Ну конечно, я благодарен, милая.
— А еще будь благодарен за то, что ты здоров.
— Но ведь здоровым всю жизнь не будешь. Вот что огорчает.
— Радуйся тому, что ты просто жив.
— Но я могу в любой момент умереть. И это бесит.
— И вообще все могло быть гораздо хуже! — закричала она.
— Но все могло быть, черт возьми, и неизмеримо лучше! — запальчиво ответил он.
— И не уверяй меня, будто пути господни неисповедимы, — продолжал Йоссариан уже более спокойно.
— Ничего неисповедимого тут нет.
Бог вообще ничего не делает.
Он забавляется.
А скорее всего, он попросту о нас забыл.
Ваш бог, о котором вы все твердите с утра до ночи, — это темная деревенщина, недотепа, неуклюжий, безрукий, бестолковый, капризный, неповоротливый простофиля!..
Сколько, черт побери, почтения к тому, кто счел необходимым включить харкотину и гниющие зубы в свою «божественную» систему мироздания.
Ну вот скажи на милость, зачем взбрело ему на ум, на его извращенный, злобный, мерзкий ум, заставлять немощных стариков испражняться под себя?
И вообще, зачем, скажи на милость, он создал боль?
— Боль? — подхватила жена лейтенанта Шейскопфа.