— Боль — это сигнал.
Боль предупреждает нас об опасностях, грозящих нашему телу.
— А кто придумал опасности? — спросил Йоссариан и злорадно рассмеялся.
— О, действительно, как это милостиво с его стороны награждать нас болью!
А почему бы ему вместо этого не использовать дверной звонок, чтобы уведомлять нас об опасностях, а? Или не звонок, а какие нибудь ангельские голоса?
Или систему голубых или красных неоновых лампочек, вмонтированных в наши лбы?
Любой мало-мальски стоящий слесарь мог бы это сделать.
А почему он не смог?
— Это было бы довольно грустное зрелище — люди разгуливают с красными неоновыми лампочками во лбу!
— А что, по-твоему, это не грустное зрелище, когда люди корчатся в агонии и обалдевают от морфия?
О, бесподобный и бессмертный бракодел!
Когда взвешиваешь его возможности и его власть, а потом посмотришь на ту бессмысленную и гнусную карусель, которая у него получилась, становишься в тупик при виде его явной беспомощности.
Видно, ему сроду не приходилось расписываться в платежной ведомости.
Ни один уважающий себя бизнесмен не взял бы этого халтурщика даже мальчиком на побегушках.
Жена лейтенанта Шейскопфа боялась поверить своим ушам. Она побледнела и впилась в Йоссариана тревожным взглядом.
— Милый, не надо говорить о нем в таком тоне, — сказала она шепотом.
— Он может покарать тебя.
— А разве он и так мало меня наказывает? — горько усмехнулся Йоссариан.
— Ну нет, это ему даром не пройдет.
Нет, нет, мы обязательно проучим его за все несчастья, которые он обрушивает на наши головы.
Когда-нибудь я предъявлю ему счет.
И я знаю когда — в день Страшного суда.
Да, в тот день я окажусь совсем близко около него. И тогда стоит мне протянуть руку — и я схвачу этого деревенского придурка за шиворот и…
— Перестань!
Перестань! — завизжала жена лейтенанта Шейскопфа и принялась колотить его по голове.
Йоссариан прикрылся рукой, а она лупила его в припадке бабьей ярости, пока он решительно не схватил ее за запястья.
— Какого черта ты так разволновалась? — спросил он недоуменно и, как бы извиняясь, добавил: — Я думал, ты не веришь в бога.
— Да, не верю, — всхлипнула она и разразилась бурным потоком слез.
— Но бог, в которого я не верю, — он хороший, справедливый, милостивый.
Он не такой низкий и глупый, как ты о нем говорил.
Йоссариан рассмеялся и выпустил ее руки.
— Давай не будем навязывать друг другу своих религиозных взглядов, — любезно предложил он.
— Ты не верь в своего бога, я не буду верить в своего.
По рукам?..
Это был самый бестолковый День благодарения в его жизни. Йоссариан с удовольствием вспоминал прошлогодний безмятежный двухнедельный карантин в госпитале. Правда, идиллия потом была нарушена: срок карантина истек, и ему снова напомнили, что он должен убираться вон и отправляться на войну.
Услышав эту скверную новость, Йоссариан сел в постели и заорал:
— У меня все в глазах двоится!
В палате началось вавилонское столпотворение.
Отовсюду сбежались специалисты и окружили его плотным кольцом. Носы самой разнообразной конфигурации склонились над ним так низко, что каждый квадратный дюйм его тела ощущал прохладные ветерки, вырывавшиеся из ноздрей господ специалистов.
Врачи пускали ему в уши и глаза тоненькие лучики света, атаковали его колени и подошвы резиновыми молоточками и вибрирующими иглами, брали кровь из его вен и высоко поднимали первые попавшиеся под руку предметы, чтобы проверить его периферийное зрение.
Бригаду врачей возглавлял солидный, дотошный джентльмен, который поднял палец перед носом Йоссариана и требовательно спросил:
— Сколько пальцев вы видите?
— Два! — сказал Йоссариан.
— А сколько пальцев вы видите сейчас? — спросил врач, подняв два пальца.
— Два, — сказал Йоссариан.
— А сейчас? — спросил доктор и не показал ничего.
— Два, — сказал Йоссариан.
Лицо врача расплылось в улыбке.
— Клянусь святым Иовом, он прав! — ликуя, объявил врач, — У него действительно все в глазах двоится.
Йоссариана отвезли на каталке в изолятор, где лежал солдат, у которого двоилось в глазах, а в палате объявили еще один карантин на две недели.