Теперь Клевинджер решил сам устроить ему ловушку.
— Ты думаешь, что каждый человек — это Иегова.
В таком случае ты нисколько не лучше Раскольникова.
— Кого? — Да-да, Раскольникова, который…
— Раскольникова?! — …который, да будет тебе известно, считал, что можно оправдать убийство старухи.
— Я, значит, не лучше? — Да, да, вот именно. Он оправдывал убийство топором.
И я сейчас докажу тебе, что ты не лучше!
Задыхаясь и жадно хватая ртом воздух, Клевинджер перечислил симптомы заболевания Йоссариана: абсурдные утверждения, что все вокруг сумасшедшие; человеконенавистническое желание перестрелять всех вокруг из пулемета; искаженные представления о событиях прошлого; ни на чем не основанные подозрения, что люди ненавидят его и замышляют убить.
Но Йоссариан был убежден в своей правоте, потому что, как объяснил он Клевинджеру, насколько ему известно, он вообще никогда не ошибается.
Куда ни взглянешь, всюду одни психи, и среди всеобщего помешательства ему, Йоссариану, человеку молодому и благоразумному, приходится самому заботиться о себе.
И все, что он делает, — исключительно важно, потому что он-то хорошо знает, что жизнь его в опасности.
Вернувшись из госпиталя в эскадрилью, Йоссариан поглядывал на всех с осторожностью.
Милоу не было, он отправился в Смирну закупать фиги, но столовая в его отсутствие работала, как обычно.
Еще по дороге к эскадрилье, когда Йоссариан трясся в кузове санитарной машины, он, плотоядно принюхиваясь, уловил острый запах жареной баранины, доносившийся из офицерской столовой.
Там готовили на завтрак шиш-кебаб. Огромные, дразнящие обоняние куски мяса жарились на вертелах, дьявольски аппетитно шипя над угольями, а перед этим их трое суток вымачивали в таинственном маринаде, секрет которого Милоу выкрал у одного жуликоватого ливанского торговца. Искусные официанты-итальянцы, которых майор де Каверли похитил с Большой земли, ставили на столики, застеленные дорогими полотняными скатертями, огромные порции всякой снеди. Шиш-кебаб подавали с рисом и пармезанской спаржей, на десерт следовал пирог с вишнями и в завершение — душистый свежезаваренный кофе с бенедиктином и брэнди.
Йоссариан обжирался до тех пор, пока не почувствовал, что вот-вот лопнет. Тогда он отвалился от стола и долго сидел в блаженном отупении с жирными слипшимися губами.
Никто из офицеров эскадрильи нигде в своей жизни так не наедался, как в столовой у Милоу, и Йоссариан подумал, что, возможно, они и не заслуживают такой жратвы.
Но тут он рыгнул и вспомнил, что все только и ищут случая его укокошить. Он, как безумный, выскочил из столовой и помчался искать доктора Дейнику, чтобы тот дал ему освобождение от боевых вылетов и отправил домой.
Доктор сидел на высоком табурете около своей палатки и грелся на солнышке.
— Пятьдесят вылетов, — сказал доктор, качая головой, — полковник требует пятьдесят боевых вылетов.
— А у меня только сорок четыре!
Доктор не шелохнулся.
Это был унылый человечек с гладким, тщательно выбритым, узким, как клинышек, лицом. Весь он чем-то напоминал выхоленную крысу.
— Пятьдесят боевых вылетов, — повторил он, качая головой.
— Полковник хочет пятьдесят вылетов.
3. Хэвермейер Когда Йоссариан вернулся из госпиталя, в лагере фактически никого не было, кроме Орра и покойника в палатке Йоссариана.
Покойник отравлял атмосферу и очень не нравился Йоссариану, хотя Йоссариан его и в глаза не видел.
Йоссариана настолько раздражало, что покойник валяется тут целыми днями, что он несколько раз ходил в штаб эскадрильи жаловаться сержанту Таусеру. Сержант же никак не мог взять в толк, что покойник действительно существует, и, конечно, был прав.
Еще более безнадежным делом было жаловаться непосредственно майору Майору, долговязому и костлявому командиру эскадрильи, чем-то смахивающему на Генри Фонда в минуты печали. Всякий раз, завидев, как Йоссариан, отпихнув сержанта Таусера, прорывается к нему в штаб, командир выпрыгивал из окна кабинета.
Жить с покойником в одной палатке было не так-то просто.
Он мешал даже Орру, жизнь с которым, кстати, тоже была не сахар. В тот день когда Йоссариан вернулся из госпиталя, Орр паял трубку, по которой топливо поступало в печку, установленную Орром, пока Йоссариан лежал в госпитале.
— Ты что это делаешь? — настороженно спросил Йоссариан, входя в палатку, хотя сразу же сам все понял.
— Малость протекает, — ответил Орр.
— Хочу заделать.
— Будь добр, прекрати, — сказал Йоссариан.
— Это действует мне на нервы.
— Когда я был мальчишкой, — ответил Орр, я, бывало, заложу за щеки лесные яблочки, по дичку за щеку, и хожу так целый день.
Йоссариан, начавший было вынимать из рюкзака туалетные принадлежности, отложил его в сторону, скрестил руки и с подозрением уставился на Орра.
Так прошла минута.
Наконец Йоссариан не выдержал и спросил: — А зачем?
Орр торжествующе хихикнул:
— А потому что лесные яблоки лучше, чем лошадиные каштаны.
— Он продолжал работать, стоя на коленях.
— Ну а ежели дичков под рукой не окажется, тогда, бывало, берешь каштаны.
Каштаны — они размером почти с лесные яблоки и формой на них похожи, хотя форма большой роли не играет.
— Я тебя спрашиваю, зачем ты разгуливал с дичками за щекой? — снова спросил Йоссариан.
— Потому что у них форма лучше, чем у каштанов, — ответил Орр, — я же тебе только что объяснил!
— Почему, — незлобиво набросился на него Йоссариан, — почему ты, бездомный сукин сын, зловредная тварь, помешанная на технике, шлялся, запихнув неизвестно что себе за щеку?
— С чего это ты взял, что я запихивал неизвестно что?
Я ходил с дичками за щекой.