— Чертовски высокая цена за то, чтобы выжить.
Что же вы меня не разоблачили, если видели, что я симулирую?
— А на кой черт мне это нужно? — удивился доктор.
— Мы все тут втираем очки друг другу.
Я всегда не прочь протянуть руку помощи и договориться с хорошим человеком, чтобы помочь ему остаться в живых, при условии, что он готов оказать мне такую же услугу.
Эти люди приехали издалека, и мне бы не хотелось их разочаровывать.
Стариков мне всегда жалко.
— Но ведь они приехали повидать сына.
— Они прибыли слишком поздно.
Возможно, они даже и не заметят никакой разницы.
— Ну а вдруг они начнут плакать?
— Это уж наверняка.
Для этого они, собственно, и приехали.
Я буду стоять за дверью и слушать и, если дело примет скверный оборот, тут же вмешаюсь.
— Все это звучит довольно дико, — задумчиво проговорил Йоссариан.
— Зачем им нужно видеть, как умирает их сын?
— Этого я не понимаю, — признался доктор. — Но так уж водится.
Ну, договорились?
Все, что от тебя требуется, — немного поумирать.
Разве это так уж трудно?
— Ладно, — сдался Йоссариан.
— Если всего несколько минут… И вы обещаете постоять за дверью… — Он начал входить в роль.
— Послушайте, а вы, может, меня забинтуете для большей убедительности?
— По-моему, это прекрасная мысль, — одобрил врач.
Йоссариана щедро забинтовали.
Дежурные сестры повесили на обоих окнах шторы, приспустивших так, что комната погрузилась в унылый полумрак.
Йоссариан вспомнил о цветах. Врач откомандировал дежурную сестру, и вскоре та вернулась с двумя куцыми букетиками увядших цветочков, источавших резкий тошнотворный запах.
Когда все было готово, Йоссариану велели улечься в постель.
Затем впустили посетителей.
Они нерешительно переступили порог, словно чувствовали себя незваными гостями. Они вошли на цыпочках с жалким, виноватым видом: впереди — убитые горем мать и отец, за ними — брат, коренастый, широкоплечий, насупившийся моряк.
Мать и отец стояли, прижавшись друг к другу, точно только что сошли с пожелтевшей фотографии, сделанной по случаю какого-то ежегодного семейного торжества.
Оба были маленькие, сухонькие и важные.
У женщины было продолговатое, овальное, задумчивое лицо цвета жженой умбры. Строгий пробор разделял ее жесткие, черные, седеющие волосы, гладко зачесанные назад.
Она скорбно поджала тонкие губы.
Отец стоял как одеревенелый и выглядел довольно забавно в своем двубортном, с подложенными плечами пиджаке, который был ему явно тесен.
Несмотря на малый рост, старик был широкоплеч и жилист. На его морщинистом лице курчавились серебряные усы, из-под морщинистых век текли слезы. Было видно, что чувствовал он себя в высшей степени неловко. Он неуклюже переминался с ноги на ногу, держа в обожженных солнцем натруженных руках черную фетровую шляпу и прижимая ее к лацканам пиджака.
Бедность и постоянный труд наложили на этих людей свой отпечаток.
У брата вид был весьма воинственный: круглая белая шапочка лихо сдвинута набекрень, кулаки сжаты, из-под насупленных бровей он метал по комнате свирепые взгляды.
Все трое тесной кучкой устремились вперед. Они ступали бесшумно, как на похоронах, и, подойдя вплотную к кровати, уставились на Йоссариана.
Возникла мучительно тяжелая пауза, грозившая затянуться до бесконечности.
Наконец Йоссариану стало невмоготу, и он покашлял.
Первым заговорил старик.
— Он выглядит ужасно, — сказал он.
— Он ведь болен, па.
— Джузеппе… — сказала мать, усевшись на стул, и положила на колени свои жилистые руки.
— Меня зовут Йоссариан, — сказал Йоссариан.
— Его зовут Йоссариан, ма.
Йоссариан, ты что, не узнаешь меня?
Я твой брат Джон.
Ты меня знаешь?