— Что «разве только», капеллан?
— Сэр, — сказал капеллан, — некоторые пилоты весьма обеспокоены тем, что вы увеличили норму вылетов до шестидесяти.
Они просили меня поговорить с вами.
Полковник молчал.
В ожидании ответа капеллан покраснел до самых корней своих светлых волос.
Полковник вперил в него долгий, пристальный, безразличный, бесчувственный взгляд, от которого капеллан корчился, как на раскаленной сковородке.
— Передайте им, что идет война, — посоветовал полковник невозмутимо.
— Благодарю вас, сэр. Передам, — ответил капеллан, благодарный полковнику уже за то, что он хоть что-то ответил.
— Люди хотят знать: почему вы не затребуете те сменные экипажи, что дожидаются своей очереди в Африке? Тогда наши могли бы отправиться домой.
— Это сугубо административный вопрос, — сказал полковник.
— Это никого не касается.
— Ленивым жестом он указал на кули: — Возьмите помидорчик, капеллан.
Не стесняйтесь, я угощаю.
— Благодарю, сэр.
Сэр…
— Не стоит.
Ну как вам нравится жизнь в лесу, капеллан?
Все ли вам по душе?
— Да, сэр.
— Вот и прекрасно.
Если вам что-нибудь понадобится, обращайтесь к нам.
— Хорошо, сэр.
Благодарю вас, сэр.
Сэр…
— Спасибо, что заглянули, капеллан.
Ну а теперь — меня ждут дела.
Если придумаете, как нам попасть на страницы «Сатердэй ивнинг пост», дайте мне знать, ладно?
— Хорошо, сэр, обязательно дам.
— Капеллан собрал остатки мужества и очертя голову бросился в омут.
— Меня, в частности, беспокоит судьба одного из бомбардиров, сэр.
Его фамилия Йоссариан, сэр.
Полковник быстро поднял глаза, что-то смутно припоминая.
— Кто? — тревожно спросил он.
— Йоссариан, сэр.
— Йоссариан?
— Да, сэр, Йоссариан.
Его дела обстоят очень неважно, сэр.
Боюсь, что у него не хватит сил больше мучиться и он решится на какой-нибудь отчаянный поступок.
— В самом деле, капеллан?
— Да, сэр, боюсь, что да.
Несколько секунд полковник предавался тяжким раздумьям.
— Передайте ему, что бог его не оставит, — посоветовал он наконец.
— Благодарю вас, сэр, — сказал капеллан.
— Передам.
20. Капрал Уитком Августовское утро было жарким и душным. На открытой галерее не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка.
Выйдя из кабинета полковника, капеллан, подавленный, недовольный собой, медленно брел по галерее, бесшумно ступая коричневыми башмаками на резиновых подошвах.
Он жестоко казнил себя за трусость.
Он собирался держаться с полковником Кэткартом твердо, хотел говорить смело, логично, красноречиво, потому что принимал близко к сердцу вопрос о норме боевых вылетов.
А вместо этого, столкнувшись с более сильной личностью, потерял дар речи и стушевался самым жалким образом.
Хорошо знакомое чувство стыда жгло душу.