— Я бы не сказал, что он чокнутый, — заметил капеллан.
— Ну ладно, ладно, защищайте его, — сказал капрал обиженным тоном и, стуча башмаками, вышел из палатки.
Капеллану не верилось, что капрал Уитком настолько обиделся, что больше не вернется.
И едва только он успел это подумать, как капрал Уитком вошел снова.
— Других вы всегда защищаете! — набросился капрал Уитком на капеллана.
— А вот своих не поддерживаете!
Это главный ваш недостаток!
— Я и не думал защищать его, — сказал капеллан виноватым тоном.
— Я сказал то, что есть.
— Зачем вы понадобились полковнику Кэткарту?
— Ничего особенного.
Он просто хотел обсудить со мной, можно ли читать молитвы в инструкторской перед боевыми вылетами.
— Ну ладно, не хотите — не рассказывайте, — огрызнулся капрал Уитком и снова вышел.
Капеллан чувствовал себя ужасно.
Сколь тактичным он ни пытался быть, всегда получалось так, что он задевал самолюбие капрала Уиткома.
Испытывая раскаяние, капеллан опустил голову и тут заметил, что ординарец, которого навязал ему подполковник Корн, чтобы прибирать в палатке и содержать в порядке его вещи, опять не удосужился почистить ему ботинки.
Вошел капрал Уитком.
— Вы никогда меня не информируете! — взвизгнул он.
Вы не доверяете вашим подчиненным!
Это еще один ваш недостаток!
— Я вам верю, — поспешил успокоить его капеллан виноватым тоном.
— Я вам полностью доверяю.
— Ну а как насчет писем соболезнования?
— Нет, только не сейчас, — весь съежившись, попросил капеллан.
— Не надо писем.
И, пожалуйста, не будем снова заводить разговор на эту тему.
Если я изменю точку зрения, я вам сообщу.
Капрал Уитком рассвирепел:
— Такое, значит, отношение?
Вы будете сидеть сложа руки, а я — тащи всю работу?..
Вы, случайно, не заметили там одного дядю с картинками на халате?
— Он пришел ко мне?
— Нет, — сказал капрал Уитком и вышел.
В палатке было жарко и душно, и капеллан почувствовал, что он весь взмок.
Невольно прислушиваясь к приглушенному неразборчивому гудению двух голосов, он сидел неподвижно за шатким столиком, который служил ему и письменным столом. Губы его были плотно сжаты.
Взгляд рассеянно блуждал, кожа на лице, испещренном ямками от застарелых прыщей, напоминала своей шершавостью и бледно-охристым оттенком скорлупу миндаля.
Капеллан до боли в висках ломал себе голову, пытаясь догадаться, чем он заслужил такую неприязнь капрала Уиткома.
Он был убежден, что совершил по отношению к капралу какую-то непростительную несправедливость, но когда и при каких обстоятельствах — не мог припомнить.
Казалось немыслимым, что упорная злоба капрала Уиткома возникла только из-за того, что капеллан отверг игры в лото и письма соболезнования семьям.
От сознания своей беспомощности капеллан пал духом.
Вот уже несколько недель он собирался поговорить с капралом Уиткомом по душам, чтобы выяснить, чем тот недоволен, но не осмеливался, заранее стыдясь того, что может услышать в ответ.
За стеной палатки капрал Уитком прыснул со смеху, а его собеседник довольно захихикал.
Капеллан вздрогнул от таинственного, смутного ощущения, что когда-то в своей жизни он находился точно вот в такой же ситуации.
Изо всех сил он попытался удержать и усилить это мгновенное ощущение, чтобы предугадать дальнейший ход событий, но мимолетное озарение исчезло без следа.
Это едва уловимое смешение иллюзорного и реального — de'ja vu (характерный симптом парамнезии, что нередко испытывал капеллан) — сильно его занимало, и он много слышал и читал об этом.
Он знал, например, что это явление называется парамнезией. Его также интересовал такой наблюдаемый в природе оптический феномен, как jamais vu («никогда не виденное прежде») и presque vu («почти виденное»).
Порой вдруг предметы, понятия, даже люди, с которыми капеллан прожил бок о бок почти всю жизнь, непостижимым и пугающим образом представали перед ним в незнакомом и необычном свете, такими, какими он их никогда не видел прежде: jamais vu.
И бывали другие мгновения, когда он почти видел абсолютную истину с такой ясностью, как будто все вокруг озарялось вспышкой ослепительного света: presque vu.
Появление голого мужчины на дереве во время похорон Сноудена чрезвычайно его озадачило.
Это не было deja vu, ибо тогда ему не почудилось, что он уже когда-то прежде видел голого человека на дереве во время похорон Сноудена.