Генерал Дридл, командир авиабригады, был грубоватый приземистый человек. Ему едва перевалило за пятьдесят.
У него был приплюснутый красный нос, серые глазки, запрятанные в припухшие веки с белыми пупырышками, и грудь колесом.
При нем постоянно находились медсестра и зять. Когда генерал Дридл недобирал спиртного, он впадал в глубокую задумчивость.
Старательно выполняя свои прямые обязанности, генерал Дридл потерял в армии понапрасну слишком много лет, а сейчас наверстывать упущенное было уже поздно.
Омоложенные кадры высшего командного состава сомкнули свои ряды, в которых для Дридла не нашлось места, и, растерявшись, он не знал, как ему наладить с ними сотрудничество.
Стоило ему забыться, и его тяжелое одутловатое лицо становилось грустным и озабоченным, как у человека, сломленного жизнью.
Генерал Дридл крепко пил.
Настроение у него постоянно менялось, и предсказать его было совершенно невозможно.
«Война — это ад», — частенько говаривал он, пьяный или трезвый, и он в самом деле так думал, но это не мешало ему неплохо наживаться на войне и вовлечь в этот бизнес своего зятя, хоть они то и дело цапались.
— Ну и подонок! — с презрительной миной ворчливо жаловался он на своего зятя первому встречному у стойки бара в офицерском клубе.
— Всем, что он имеет, он обязан мне.
Я сделал из этого паршивого сукина сына человека.
Разве у него хватило бы мозгов продвинуться собственными силами?
— Ему кажется, что он постиг все на свете! — говорил обиженным тоном полковник Модэс своим слушателям у другого конца стойки.
— Он не выносит никакой критики и не слушает ничьих советов.
— Он только и умеет давать советы! — замечал генерал Дридл, презрительно фыркая.
— Не будь меня, он и по сей день ходил бы в капралах.
Генерала Дридла всегда сопровождали полковник Модэс и медсестра — по общему мнению, весьма лакомый кусочек.
У этой маленькой розовощекой блондинки были пухлые щечки с ямочками, сияющие счастьем голубые глаза, аккуратно подвитые на концах волосы и пышная грудь.
Медсестра улыбалась каждому и никогда ни с кем не заговаривала первой. Все у нее было ясное и четкое.
Она была так неотразима, что мужчины старались обходить ее стороной.
Вся как налитая, миленькая, послушная и туповатая, она сводила с ума всех, кроме генерала Дридла.
— Он специально ее держит, чтобы свести меня с ума! — сокрушенно жаловался полковник Модэс.
— Как только я дотронусь до нее или до какой-нибудь другой девчонки, он вышибет меня в рядовые и отправит на целый год в наряд на кухню.
Она меня сводит с ума.
— С тех пор как мы прибыли в Европу, у него не было ни одной женщины, — сообщал по секрету генерал Дридл своим собеседникам, и его квадратная седая голова тряслась садистского смеха.
— Я не спускаю с него глаз, потому что не хочу, чтобы он спутался с какой-нибудь… Можете себе представить, каково приходится этому несчастному сукину сыну!
— С тех пор как мы прибыли из Штатов, у меня не было ни одной женщины, — хныкал полковник Модэс.
— Можете себе представить, каково мне приходится.
Стоило генералу Дридлу невзлюбить кого-нибудь, и он становился так же непримирим к этому человеку, как к полковнику Модэсу.
Он не считал нужным притворяться, щадить чужие чувства и соблюдать условности.
Своих подчиненных он различал только по их военным качествам.
Все, что он требовал, — чтобы они делали свое дело; во всем остальном они могли делать все, что им заблагорассудится.
Полковник Кэткарт был волен заставить своих подчиненных сделать и шестьдесят вылетов, раз это ему нравилось. Йоссариан был волен стоять в строю голым, если ему этого хотелось, хотя от такого зрелища у генерала Дридла тогда отвисла гранитная челюсть. Генерал железной поступью приблизился к шеренге, желая убедиться, что на человеке, который стоит перед ним в строю по стойке «смирно» и ждет, когда ему вручат орден, действительно нет ничего, кроме тапочек.
Генерал Дридл потерял дар речи.
Полковник Кэткарт был близок к обмороку, когда заметил Йоссариана, и подполковнику Корну пришлось подойти сзади и крепко ухватить полковника за руку.
Стояла неправдоподобная тишина.
Ровный теплый ветерок дул с пляжа. На шоссе, грохоча, выехала повозка с грязной соломой. Крестьянин в шляпе с обвислыми полями и в потертом коричневом костюме погонял черного ослика, не обращая никакого внимания на официальную военную церемонию, происходившую на небольшом поле справа от него.
Наконец генерал Дридл заговорил:
— Возвращайся в машину, — рявкнул он через плечо медсестре, которая следовала за ним вдоль строя.
Сестра, улыбаясь, засеменила к коричневой штабной машине, стоявшей ярдах в двадцати у края квадратного плаца.
Храня суровое молчание, генерал дождался, пока захлопнется дверца машины, и затем спросил:
— Это еще кто такой?
Полковник Модэс сверился со списком.
— Это Йоссариан, папа.
Он получает крест «За летные боевые заслуги».
— М-да, будь я проклят! — пробормотал генерал Дридл. Его румяное массивное лицо смягчила веселая улыбка: — Почему вы не одеты, Йоссариан?
— Не хочу.
— Что значит «не хочу»?
Какого черта вы не хотите одеться?