– А вы не чувствуете, что эта буря сродни вам? – Он будто видел, как она подается всем телом вперед, произнося эти слова. – Страсть сближает нас со стихиями.
Каков же будет его следующий ход?
По-видимому, надо сказать "да" и отважиться на какой-нибудь недвусмысленный жест.
Но мистер, Хаттон вдруг струсил.
Имбирное пиво, бродившее в нем, вдруг сразу выдохлось.
Эта женщина не шутит – какие там шутки!
Он пришел в ужас.
– Страсть?
Нет, – с отчаянием в голосе ответил он. – Страсти мне неведомы.
Однако его ответ то ли не расслышали, то ли оставили без внимания, ибо мисс Спенс говорила все взволнованнее, но так быстро и таким жгуче-интимным шепотом. что ее с трудом можно было расслышать.
Насколько он понимал, она рассказывала ему историю своей жизни.
Молния сверкала теперь реже, и они подолгу сидели в кромешной тьме.
Но при каждой вспышке он видел, что она по-прежнему держит его на прицеле и так и тянется к нему всем телом.
Темнота, дождь – и вдруг молния. Ее лицо было близко, совсем близко.
Бескровная зеленоватая маска: огромные глаза, крохотное жерло ротика, густые брови.
Агриппина… или нет, скорее… да, скорее Джордж Роби.
Планы спасения, один другого нелепее, зароились у него в мозгу.
А что, если вдруг вскочить, будто он увидел грабителя? "Держи вора, держи вора!" – и броситься во мрак, в погоню за ним.
Или сказать, будто ему стало дурно – сердечный приступ… или что он увидел призрак в саду – призрак Эмили?
Поглощенный этими ребяческими выдумками, он не слушал мисс Спенс.
Но ее пальцы, судорожно вцепившиеся ему в руку, вернули его к действительности.
– Я уважала вас за это. Генри, – говорила она.
Уважала? За что?
– Узы брака священны, и то, что вы свято чтили их, хотя ваш брак не принес вам счастья, заставило меня уважать вас, восхищаться вами и… осмелюсь ли я произнести это слово?..
Грабитель, призрак в саду!
Нет, поздно!
– …и полюбить вас. Генри, полюбить еще сильнее.
Но, Генри, теперь мы свободны!
Свободны?
В темноте послышался шорох – она опустилась на колени перед его креслом:
– Генри! Генри! Я тоже была несчастна.
Ее руки обвились вокруг него, и по тому, как вздрагивали ее плечи, он понял, что она рыдает.
Словно просительница, молящая о пощаде.
– Не надо, Дженнет! – воскликнул он.
Эти слезы были ужасны, ужасны. – Нет, только не сейчас.
Успокойтесь, подите лягте в постель. – Он похлопал ее по плечу и встал, высвободясь из ее объятий.
Она так и осталась на полу возле кресла, на котором он сидел.
Пробравшись ощупью в холл и даже не разыскав свою шляпу, он вышел из дома и осторожно прикрыл за собой дверь, так, чтобы не скрипнуло.
Тучи рассеялись, в чистом небе светила луна.
Дорожка была вся в лужах, из канав и стоков доносилось журчание воды.
Мистер Хаттон шлепал прямо по лужам, не боясь промочить ноги.
Как она рыдала! Душераздирающе!
К чувству жалости и раскаянию, которое вызывало в нем это воспоминание, примешивалось чувство обиды. Неужели она не могла подыграть ему в той игре, которую он вел, – в жестокой и забавной игре?
Но ведь он с самого начала знал, что она не захочет, не сможет играть в эту игру, знал и все же продолжал свое.
Что она там говорила о страстях и стихиях?
Что-то донельзя избитое и в то же время правильное, правильное.
Она была как подбитая чернотой туча, чреватая громом, а он, наивный мальчонка Бенджамин Франклин, запустил воздушного змея в самую гущу этой грозы.
Да еще жалуется теперь, что его игрушка вызвала молнию.
Может, она и сейчас стоит там, в лоджии, на коленях перед креслом и плачет.
Но почему сейчас он не мог продолжать свою игру?