Она способна сотворить любую глупость – выброситься из окна, сделать Бог знает что… Он внимательно прислушался – все было тихо.
Но ему ясно представилось, как она на цыпочках идет к окну, поднимает раму, насколько можно, и высовывается наружу на холодный вечерний воздух.
Шел небольшой дождь.
Под окном каменная терраса.
Сколько до нее?
Футов двадцать пять – тридцать?
Однажды он шел по Пиккадилли, и с третьего этажа отеля "Риц" свалилась собака.
Он видел, как она упала, слышал стук о тротуар.
Вернуться?
Да ни за что в жизни. Он ненавидел ее.
Он долго сидел у себя в кабинете.
"Что произошло?
Что происходит?"
Он прикладывал и так и сяк, но не находил ответа на свой вопрос.
"А что, если придется досмотреть этот кошмар до страшного конца?
Ему грозит смерть".
Из глаз у него потекли слезы; он так страстно хотел жить.
"Хорошо жить на свете.
Несчастной Эмили тоже хотелось жить", – вспомнилось ему.
"Да, жить хорошо.
Есть еще столько мест в этом удивительном мире, где он не успел побывать, столько милых, забавных женщин, с которыми он не успел познакомиться, столько очаровательных женщин, которых он и в глаза не видал.
Могучие белые волы по– прежнему будут медленно влачить свои повозки по тосканским дорогам; кипарисы, стройные, как колонны, будут все так же вздыматься в голубое небо; но он ничего этого не увидит.
А сладкие южные вина – "Слеза Христова" и "Иудина кровь"? Не он будет пить их – другие, но не он.
Другие будут бродить по узким полутемным проходам между книжными полками в недрах Лондонской библиотеки, вдыхать приятный пыльный запах хороших книг, вглядываться в незнакомые заглавия на корешках, открывать неизвестные имена, вести разведку на подступах к необъятному миру познания.
Он будет лежать в земле, на дне глубокой ямы.
Но за что, за что?"
Смутно он чувствовал в этом какой-то не поддающийся разуму акт справедливости.
В прошлом он был полон легкомыслия, глупости, совершал безответственные поступки.
Теперь судьба вела с ним такую же легкомысленную, безответственную игру.
Значит, око за око, значит. Бог все-таки есть.
Ему захотелось молиться.
Сорок лет назад он каждый вечер становился на колени у своей кроватки.
Ежевечерняя формула детства сама собой вернулась к нему из какой-то давным-давно замкнутой на замок каморки памяти.
"Боженька, храни папу и маму. Тома, сестренку и маленького братца, мадемуазель и няню и всех, кого я люблю, и сделай так, чтобы я стал хорошим мальчиком.
Аминь".
Все они давно умерли, все, кроме Сисси.
Мысли его утихли и словно размылись; великий покой объял душу.
Он поднялся, наверх по лестнице просить прощения у Дорис.
Она лежала на кушетке в ногах Кровати.
Рядом, на полу, валялся синий флакон с жидкостью для растирания; на этикетке надпись: "НАРУЖНОЕ". Она, должно быть, выпила не меньше половины его содержимого.
– Ты не любил меня, – только и выговорила она, открыв глаза и увидев его, склонившегося над ней.
Доктор Либбард приехал вовремя и успел предотвратить серьезные последствия.
– Больше так делать нельзя, – сказал он, когда мистеру Хаттон вышел из комнаты.
– А что меня остановит? – вызывающе спросила Дорис.
Доктор Либбард устремил на нее взгляд своих больших печальных глаз.
– Никто и ничто, – сказал он. – Никто, кроме вас и вашего ребенка.
Разве это справедливо, если вы не дадите вашему ребенку родиться на свет Божий только потому, что вам самой захотелось уйти из него?
Дорис долго молчала.
– Хорошо, – наконец прошептала она. – Больше не буду.
Остаток ночи мистер Хаттон просидел у ее кровати.