– Нет, – повторил он, потом коснулся пальцем губ, что можно было принять чуть ли не за воздушный поцелуй, и побежал по аллее, побежал на цыпочках, размашистыми, легкими прыжками, совсем как мальчишка.
Сердце его переполнилось гордостью; в этом беге было что-то пленительно юношеское.
Тем не менее он обрадовался, когда аллея кончилась.
У поворота – там, где его еще можно было увидеть из дома, – он остановился и посмотрел назад.
Мисс Спенс по-прежнему стояла на ступеньках террасы и улыбалась все той же улыбкой.
Мистер Хаттон взмахнул рукой и на сей раз совершенно открыто и недвусмысленно послал ей воздушный поцелуй.
Потом все тем же великолепным легким галопом завернул за темный мыс деревьев.
Зная, что теперь его не видят, он перешел с галопа на рысцу и наконец с рысцы на шаг.
Он вынул носовой платок и вытер шею под воротничком.
"Боже, какой идиотизм!
Есть ли на свете кто-либо глупее милейшей Дженнет Спенс?
Вряд ли, разве только он сам.
Причем его собственная глупость более зловредна, потому что он-то видит себя со стороны и все же упорствует в своей глупости.
Спрашивается – зачем?
А-а, поди разберись в самом себе, поди разберись в других людях".
Вот и ворота.
У дороги стояла большая шикарная машина…
– Домой, Мак-Нэб. – Шофер поднес руку к козырьку. – И у перекрестка, там, где всегда, остановитесь, – добавил мистер Хаттон, открывая заднюю дверцу. – Ну-с? – бросил он в полутьму машины.
– Ах, котик, как ты долго! – Голос, произнесший эти слова, был чистый и какой-то ребяческий.
В выговоре слышалось что-то простецкое.
Мистер Хаттон согнул свой полный стан и юркнул внутрь с проворством зверька, наконец-то добравшегося до своей норки.
– Вот как? – сказал он, захлопнув дверцу.
Машина взяла с места. – Значит, ты сильно соскучилась без меня, если тебе показалось, что я долго? – Он откинулся, на спинку низкого сиденья, его обволокло уютным теплом.
– Котик… – И прелестная головка со счастливым вздохом склонилась на плечо мистера Хаттона.
Упоённый, он скосил глаза на ребячески округлое личико.
– Знаешь, Дорис, ты будто с портрета Луизы де Керуайл, – он зарыл пальцы в ее густые кудрявые волосы.
– А кто она есть, эта Луиза… Луиза Кера… как там ее? – Дорис говорила будто откуда-то издалека.
– Увы!
Не есть, а была. Fuit[1].
О всех нас скажут когда-нибудь-были такие.
А пока…
Мистер Хаттон покрыл поцелуями юное личико.
Машина плавно шла по дороге.
Спина Мак-Нэба за стеклом кабины была точно каменная – это была спина статуи.
– Твои руки, – прошептала Дорис. – Не надо… Не трогай.
Они как электричество.
Мистер Хаттон обожал, когда она, по молодости лет, несла вот такую чушь.
Как поздно в жизни дано человеку постичь свое тело!
– Электричество не во мне, а в тебе. – Он снова стал целовать ее, шепча: – Дорис, Дорис, Дорис!
"Это научное название морской мыши, – думал он, целуя запрокинутую шею, белую, смиренную, как шея жертвы, ждущей заклания карающим ножом. – Морская мышь похожа на колбаску с переливчатой шкуркой… странное существо.
Или нет, Дорис – это, кажется, морской огурец, который выворачивается наизнанку в минуту опасности.
Надо непременно съездить еще раз в Неаполь, хотя бы ради того, чтобы побывать в тамошнем аквариуме.
Морские обитатели – существа совершенно фантастические, просто невероятные".
– Котик! – Тоже из зоологии, но он причислен к разряду наземных.
Ох уж эти его убогие шуточки! – Котик! Я так счастлива!
– Я тоже, – сказал мистер Хаттон.
Искренно ли?
– Но может быть, это нехорошо? Ах, если бы знать!
Скажи мне, котик, хорошо это или дурно?
– Дорогая моя, я уже тридцать лет ломаю голову над этим вопросом.