– Нет, правда, котик!
Я хочу знать. Может, это нехорошо. Может, нехорошо, что я сейчас с тобой, что мы любим друг друга и что меня бьет как электрическим током от твоих рук.
– Почему же нехорошо?
Испытывать электрические токи гораздо полезнее для здоровья, чем подавлять в себе половые инстинкты.
Надо тебе почитать Фрейда. Подавление половых инстинктов – страшное зло.
– Нет, ты не хочешь помочь мне.
Поговори со мной серьезно.
Если бы ты знал, как тяжело бывает у меня на душе, когда я думаю, что это нехорошо.
А вдруг адское пекло и все такое и вправду есть?
Я просто не знаю, как быть дальше.
Может, мне надо разлюбить тебя.
– А ты смогла бы? – спросил мистер Хаттон, твердо веря в свою обольстительность и свои усы.
– Нет, котик, ты ведь знаешь, что не могу.
Но ведь можно бежать от тебя, спрятаться, запереться на ключ и заставить себя не встречаться с тобой.
– Дурочка! – Он обнял ее еще крепче.
– Боже мой! Неужели это так скверно?
А иногда на меня найдет, и мне становится все равно – хорошо это или дурно.
Мистер Хаттон растрогался.
Эта девочка будила в нем покровительственные, нежные чувства.
Он прильнул щекой к ее волосам, и оба они замолчали, прижавшись друг к другу и покачиваясь вместе с машиной, которая, чуть кренясь на поворотах, с жадностью вбирала в себя белую дорогу и окаймляющую ее пыльно-зеленую изгородь.
– До свидания, до свидания!
Машина тронулась, набрала скорость, исчезла за поворотом, а Дорис стояла одна у дорожного столба на перекрестке, все еще чувствуя дурман и слабость во всем теле после этих поцелуев и прикосновений этих ласковых рук, пронизывающих ее электрическим током.
Надо было вздохнуть всей грудью, силой заставить себя очнуться, прежде чем идти домой.
И за полмили ходьбы до дому еще придумать очередную ложь.
Оставшись один в машине, мистер Хаттон вдруг почувствовал, как его обуяла невыносимая скука.
II
Миссис Хаттон лежала на кушетке у себя в будуаре и раскладывала пасьянс.
Был теплый июльский вечер, но в камине у нее горели дрова.
Черный шпиц, разомлевший от жары и тягот пищеварительного процесса, спал на самом пекле у камина.
– Уф-ф!
А тебе не жарко тут? – спросил мистер Хаттон, войдя в комнату.
– Ты же знаешь, милый, как мне нужно тепло, – голос был на грани слез. – Меня знобит.
– Как ты себя чувствуешь? Лучше?
– Да нет, не очень.
Разговор увял.
Мистер Хаттон стоял, прислонившись спиной к каминной доске.
Он посмотрел на шпица, лежавшего на ковре, перевернул его навзничь носком правого ботинка и почесал ему брюшко и грудь с проступавшими сквозь шерсть белыми пятнышками.
Пес замер в блаженной истоме.
Миссис Хаттон продолжала раскладывать пасьянс.
Он не получался. Тогда она переложила одну карту, вторую сунула обратно в колоду и пошла дальше.
Пасьянсы у нее всегда выходили.
– Доктор Либбард говорит, что мне надо съездить на воды в Лландриндод этим летом.
– Ну что ж, дорогая, поезжай. Конечно, поезжай.
Мистер Хаттон вспоминал, как все было сегодня: как они с Дорис подъехали к лесу, нависшему над склоном, оставили машину поджидать их в тени деревьев, а сами ступили в безветрие и солнце, меловых холмов.
– Мне надо пить минеральную воду от печени, и еще он советует массаж и курс физиотерапии.
Со шляпой в руках Дорис подкрадывалась к голубеньким бабочкам, которые вчетвером плясали над скабиозой, голубыми огоньками мерцая в воздухе.
Голубой огонек разлетелся четырьмя искрами и потух; она засмеялась, вскрикнула совсем по-детски и погналась за ними.
– Я уверен, что это пойдет тебе на пользу, дорогая.
– А ты, милый, поедешь со мной?
– Но ведь я собираюсь в Шотландию в конце месяца.