Миссис Хаттон умоляюще подняла на него глаза.
– А дорога? – сказала она. – Я не могу думать об этом без ужаса.
Как я доберусь?
И ты прекрасно знаешь, что в отелях меня мучает бессонница.
А багаж и все другие хлопоты?
Нет, одна я ехать не могу.
– Почему же одна?
С тобой поедет горничная. – Он начинал терять терпение.
Больная женщина оттесняла здоровую.
Его насильно уводили от воспоминаний о залитых солнцем холмах, живой, смеющейся девушке и вталкивали в нездоровую духоту этой жарко натопленной комнаты с ее вечно на что-то жалующейся обитательницей.
– Нет, одна я не смогу поехать.
– Но если доктор велит ехать, значит, ехать надо.
Кроме того, дорогая, перемена обстановки пойдет тебе на пользу.
– На это я и не надеюсь.
– Зато Либбард надеется, а он не станет говорить зря.
– Нет, не могу.
Это мне не под силу.
Я не доеду одна. – Миссис Хаттон вынула платок из черной шелковой сумочки и поднесла его к глазам.
– Все это вздор, дорогая. Возьми себя в руки.
– Нет, предоставьте мне умереть здесь, в покое. – Теперь она плакала по– настоящему.
– О, Боже!
Ну нельзя же так!
Подожди, послушай меня. – Миссис Хаттон зарыдала еще громче.
Ну что тут станешь делать!
Он пожал плечами и вышел из комнаты.
Мистер Хаттон чувствовал, что ему следовало бы проявить большую выдержку, но ничего не мог с собой поделать.
Еще в молодости он обнаружил, что не только не жалеет бедных, слабых, больных, калек, а попросту ненавидит их.
В студенческие годы ему случилось провести три дня в одном ист-эндском пункте благотворительного общества.
Он вернулся оттуда полный глубочайшего, непреодолимого отвращения.
Вместо участия к несчастным людям в нем было одно только чувство – чувство гадливости.
Он понимал, насколько несимпатична в человеке эта черта, и на первых порах стыдился ее.
А потом решил, что такова уж у него натура, что себя не переборешь, и перестал испытывать угрызения совести.
Когда он женился на Эмили, она была цветущая, красивая.
Он любил ее.
А теперь? Разве это его вина, что она стала такой?
Мистер Хаттон пообедал один.
Вино и кушанья настроили его на более миролюбивый лад, чем до обеда.
Решив загладить свою недавнюю вспышку, он поднялся к жене и вызвался почитать ей вслух.
Она была тронута этим, приняла его предложение с благодарностью, и мистер Хаттон, щеголявший своим выговором, посоветовал что– нибудь не слишком серьезное, по-французски.
– По-французски?
Да, я люблю французский, – миссис Хаттон отозвалась о языке Расина точно о тарелке зеленого горошка.
Мистер Хаттон сбегал к себе в кабинет и вернулся с желтеньким томиком.
Он начал читать, выговаривая каждое слово так старательно, что это целиком поглощало его внимание.
Какой прекрасный у него выговор!
Это обстоятельство благотворно сказывалось и на качестве романа, который он читал.
В конце пятнадцатой страницы ему вдруг послышались звуки, не оставляющие никаких сомнений в своей природе.
Он поднял глаза от книги: миссис Хаттон спала.
Он сидел, с холодным интересом разглядывая лицо спящей.
Когда-то оно было прекрасно; когда-то давным-давно, видя его перед собой, вспоминая его, он испытывал такую глубину чувств, какой не знал, быть может, ни раньше, ни потом.
Теперь это лицо было мертвенно-бледное, все в морщинках.