Кожа туго обтягивала скулы и заострившийся, точно птичий клюв, нос.
Закрытые глаза глубоко сидели в костяном ободке глазниц.
Свет лампы, падавший на это лицо сбоку, подчеркивал бликами и тенями его выступы и впадины.
Это было лицо мертвого Христа с "Pieta" Моралеса.
La squelette etait invisible
Au temps heureux de l'artpaien[2].
Он чуть поежился и на цыпочках вышел из комнаты.
На следующий день миссис Хаттон спустилась в столовую ко второму завтраку.
Ночью у нее были неприятные перебои, но теперь она чувствовала себя лучше.
Кроме того, ей хотелось почтить гостью.
Мисс Спенс слушала ее жалобы и опасения насчет поездки в Лландриндод, громко соболезновала ей и не скупилась на советы.
О чем бы ни говорила мисс Спенс, в ее речах всегда чувствовался неудержимый напор.
Она подавалась вперед, как бы беря своего собеседника на прицел, и выпаливала слово за словом.
Бац! Бац! Взрывчатое вещество в ней воспламенялось, слова вылетали из крохотного жерла ее ротика.
Она пулеметной очередью решетила миссис Хаттон своим сочувствием.
Мистеру Хаттону тоже случалось попадать под такой обстрел, носивший большей частью литературный и философский характер, – в него палили Метерлинком, миссис Безант, Бергсоном, Уильямом Джеймсом.
Сегодня пулемет строчил медициной.
Мисс Спенс говорила о бессоннице, она разглагольствовала о целебных свойствах легких наркотиков и о благодетельных специалистах.
Миссис Хаттон расцвела под этим обстрелом, как цветок на солнце.
Мистер Хаттон слушал их молча.
Дженнет Спенс неизменно вызывала в нем любопытство.
Он был не настолько романтичен, чтобы представить себе, что каждое человеческое лицо – это маска, за которой прячется внутренний лик, порой прекрасный, порой загадочный, что женская болтовня – это туман, нависающий над таинственными пучинами.
Взять хотя бы его жену или Дорис – какими они кажутся, такие они и есть.
Но с Дженнет Спенс дело обстояло иначе.
Вот тут-то, за улыбкой Джоконды и римскими бровями, наверняка что-то кроется.
Весь вопрос в том, что именно.
Это всегда оставалось неясным мистеру Хаттону.
– А может быть, вам и не придется ехать в Лландриндод, – говорила мисс Спенс. – Если вы быстро поправитесь, доктор Либбард смилуется над вами.
– Я только на это и надеюсь.
И в самом деле, сегодня мне гораздо лучше.
Мистеру Хаттону стало стыдно.
Если бы не его черствость, ей было бы лучше не только сегодня.
Он утешил себя тем, что ведь речь идет о самочувствии, а не о состоянии здоровья.
Одним участием не излечишь ни больной печени, ни порока сердца.
– На твоем месте я не стал бы есть компот из красной смородины, дорогая, – сказал он, вдруг проявляя заботливость. – Ведь Либбард запретил тебе есть ягоды с кожицей и зернышками.
– Но я так люблю компот из красной смородины, – взмолилась миссис Хаттон, – а сегодня мне гораздо лучше.
– Нельзя быть таким деспотом, – сказала мисс Спенс, взглянув сначала на него, а потом на миссис Хаттон. – Дайте ей полакомиться, нашей бедной страдалице, вреда от этого не будет. – Она протянула руку и ласково потрепала миссис Хаттон по плечу.
– Благодарю вас, милочка. – Миссис Хаттон подложила себе еще компота.
– Тогда уж лучше не вини меня, если тебе станет худее.
– Разве я тебя, милый, когда-нибудь в чем-то винила?
– Я не давал тебе повода, – игриво заметил мистер Хаттон. – У тебя идеальный муж.
После завтрака они перешли в сад.
С островка тени под старым кипарисом виднелась широкая, ровная лужайка, где металлически поблескивали цветы на клумбах.
Глубоко вздохнув, мистер Хаттон набрал полную грудь душистого теплого воздуха.
– Хорошо жить на свете, – сказал он.
– Да, хорошо, – подхватила его жена, протянув на солнце бледную руку с узловатыми пальцами.
Горничная подала кофе; серебряный кофейник, молочник и маленькие голубые чашки поставила на складной столик возле их стульев.
– А мое лекарство! – вдруг вспомнила миссис Хаттон. – Клара, сбегайте за ним, пожалуйста.
Белый пузырек на буфете.
– Я схожу, – сказал мистер Хаттон. – Мне все равно надо за сигарой.