Должно же быть какое-то уважение к мертвым.
Неужели всем все равно?
Теоретически ему тоже было более или менее все равно – пусть мертвые хоронят своих мертвецов, но тут, у могилы, он вдруг поймал себя на том, что плачет.
Бедная Эмили! Когда– то они были счастливы!
Теперь она лежит на дне глубокой ямы.
А этот Грего ворчит, что ему не придется побывать на матче между Итоном и Харроу.
Мистер Хаттон оглянулся на черные фигуры, которые по двое, по трое тянулись к машинам и каретам, стоявшим за воротами кладбища.
Рядом с ослепительной пестротой июльских цветов, зеленью трав и листвы эти фигуры казались чем-то неестественным, чуждым здесь.
Он с удовольствием подумал, что все эти люди тоже когда-нибудь умрут.
В тот вечер мистер Хаттон допоздна засиделся у себя в кабинете над чтением биографии Мильтона.
Его выбор пал на Мильтона потому, что эта книга первая подвернулась ему под руку, только и всего.
Когда он кончил читать, было уже за полночь.
Он встал с кресла, отодвинул задвижку на стеклянной двери и вышел на небольшую каменную террасу.
Ночь стояла тихая и ясная.
Мистер Хаттон посмотрел на звезды и на черные провалы между ними, опустил глаза к темной садовой лужайке и обесцвеченным ночью клумбам, перевел взгляд на черно-серые под луной просторы вдали.
Он думал – напряженно, путаясь в мыслях.
Есть на свете звезды, есть Мильтон.
В какой-то мере человек может стать равным звездам и ночи.
Величие, благородство души.
Но действительно ли существует различие между благородством и низостью?
Мильтон, звезды, смерть и он… он сам.
Душа, тело – возвышенное, низменное в человеческой природе.
Может, в этом и есть доля истины.
Прибежищем Мильтона были Бог и праведность.
А у него что?
Ничего, ровным счетом ничего.
Только маленькие груди Дорис.
В чем смысл всего этого?
Мильтон, звезды, смерть, и Эмили в могиле, Дорис и он – он сам… Всегда возвращающийся к себе.
Да, он существо ничтожное, мерзкое.
Доказательств тому сколько угодно.
Это была торжественная минута.
Он сказал вслух:
"Клянусь! Клянусь! – Звук собственного голоса в ночной темноте ужаснул его; ему казалось, что столь грозная клятва могла бы связать даже богов. – Клянусь! Клянусь!"
В прошлом, в канун Нового года и в другие торжественные дни, он чувствовал такие же угрызения совести, давал такие же обеты.
Все они растаяли, эти решения, рассеялись, точно дым.
Но таких минут, как эта, не было никогда, и он еще не давал себе более страшной клятвы.
Теперь все пойдет по-иному.
Да, он будет жить, повинуясь рассудку, он будет трудиться, он обуздает свои страсти, он посвятит свою жизнь какому-нибудь полезному делу.
Это решено, и так тому и быть.
Он уже прикидывал мысленно, что утренние часы пойдут на хозяйственные дела, на разъезды по имению вместе с управляющим – земли его будут обрабатываться по последнему слову агрономии – силосование, искусственные удобрения, севооборот и все такое прочее.
Остаток дня будет отведен серьезным занятиям.
Сколько лет он собирается написать книгу – "О влиянии болезней на цивилизацию".
Мистер Хаттон лег спать, сокрушаясь в сердце своем, полный кротости духа, но в то же время с верой в то" что на него сошла благодать.
Он проспал семь с половиной часов и проснулся ярким солнечным утром.
После крепкого сна вчерашние волнения улеглись и перешли в обычную для него жизнерадостность.
Очнувшись, он не сразу, а только через несколько минут вспомнил свои решения, свою стигийскую клятву.
При солнечном свете Мильтон и смерть уже не так волновали его.
Что касается звезд, то они исчезли.
Но принятые им решения правильны, это было несомненно даже днем.