Близнецы негодующе и растерянно поглядели на исполненного решимости чернокожего мальчишку.
— С этого идиота и вправду хватит нарваться на патруль, и тогда ма не успокоится еще неделю.
Честное слово, с этими черномазыми одна морока.
Иной раз мне кажется, что аболиционисты не так-то уж и плохо придумали.
— Нечестно, если на то пошло, заставлять Джимса расплачиваться за нас.
Придется взять его с собой.
Но слушай ты, черномазый негодник, посмей только задирать нос перед тамошними неграми и хвалиться, что у нас жарят цыплят и запекают окорока, в то время как они питаются только кроликами да опоссумами, и я… я, пожалуюсь на тебя ма.
И мы не возьмем тебя с собой на войну.
— Задирать нос?
Чтоб я стал задирать нос перед этими нищими неграми?
Нет, сэр, я не так воспитан.
Миссис Беатриса научила меня по части хороших манер, почитай что не хуже вас умею.
— Ну, в этом деле она не слишком-то преуспела — что с нами, что с тобой, — сказал Стюарт, — Ладно, поехали.
Он осадил своего крупного гнедого жеребца, а затем, дав ему шпоры, легко поднял над редкой изгородью из жердей и пустил по вспаханному полю Джералда О’Хара.
Брент послал свою лошадь за гнедым жеребцом, а следом за юношами перемахнул через изгородь и Джимс, прильнув к луке и вцепившись в гриву.
Джимс не испытывал ни малейшей охоты перепрыгивать через изгороди, но ему приходилось брать и более высокие препятствия, дабы не отставать от своих хозяев.
В сгущавшихся сумерках они поскакали по красным бороздам пашни и, спустившись с холма, уже приближались к реке, когда Брент крикнул брату:
— Послушай, Сью, а ведь, что ни говори, Скарлетт должна была бы пригласить нас поужинать?
— Да я все время об этом думаю, — крикнул в ответ Стюарт.
— Ну а почему, как ты полагаешь…
Глава 2
Когда близнецы ускакали и стук копыт замер вдали, Скарлетт, в оцепенении стоявшая на крыльце, повернулась и, словно сомнамбула, направилась обратно к покинутому креслу.
Она так старалась ничем не выдать своих чувств, что лицо у нее от напряжения странно онемело, а на губах еще дрожала вымученная улыбка.
Она тяжело опустилась в кресло, поджав под себя одну ногу и чувствуя, как сердцу становится тесно в груди от раздиравшего его горя.
Она болезненно ощущала его короткие частые толчки и свои странно заледеневшие ладони, и чувство ужасного, непоправимого несчастья овладело всем ее существом.
Боль и растерянность были написаны на ее лице — растерянность избалованного ребенка, привыкшего немедленно получать все, чего ни попросит, и теперь впервые столкнувшегося с неведомой еще теневой стороной жизни.
Эшли женится на Мелани Гамильтон!
Нет, это неправда!
Близнецы что-то напутали.
Или, как всегда, разыгрывают ее.
Не может, не может Эшли любить Мелани Да и кто полюбит этого бесцветного мышонка!
Скарлетт с инстинктивным презрением и сознанием своего превосходства воскресила в памяти тоненькую детскую фигурку Мелани, ее серьезное личико, напоминающее своим овалом сердечко — такое простенькое, что его можно было даже назвать некрасивым.
К тому же Эшли не виделся с ней месяцами.
После тех танцев в прошлом году в Двенадцати Дубах он был в Атланте не более двух раз.
Нет, Эшли не любит Мелани, потому что… — вот тут уж она никак не может ошибаться — потому что он влюблен в нее, в Скарлетт!
Он любит ее — это-то она знает твердо!
Скарлетт услышала, как под тяжелой поступью Мамушки в холле задрожал пол, и, поспешно выбросив из-под себя ногу, постаралась придать лицу настолько возможно безмятежное выражение.
Ни под каким видом нельзя допустить, чтобы Мамушка заподозрила что-то неладное.
Мамушка считала всех О’Хара во ей непререкаемой собственностью, принадлежащей ей со всеми потрохами, со всеми мыслями, чувствами, и полагала, что у них не может быть от нее секретов, а потому малейшего намека на какую-либо тайну достаточно было, чтобы пустить ее по следу, неутомимую и беспощадную, словно гончая.
Скарлетт по опыту знала: если только любопытство Мамушки не будет немедленно удовлетворено, она тут же побежит к хозяйке, и тогда, хочешь не хочешь, придется во всем признаваться или придумывать какую-нибудь более или менее правдоподобную историю.
Мамушка всплыла из холла. Эта пожилая негритянка необъятных размеров с маленькими, умными, как у слона, глазками и черной лоснящейся кожей чистокровной африканки была душой и телом предана семейству О’Хара и являлась главным оплотом хозяйки дома, грозой всех слуг и нередко причиной слез трех хозяйских дочек.
Да, кожа у Мамушки была черная, но по части понятия о хороших манерах и чувства собственного достоинства она ничуть не уступала белым господам.
Она росла и воспитывалась в спальне Соланж Робийяр, матери Эллин О’Хара, изящной и невозмутимой, высокомерной француженки, одинаково жестко каравшей как детей своих, так и слуг за малейшее нарушение приличий.
Будучи приставлена к Эллин, Мамушка, когда Эллин вышла замуж, прибыла вместе с ней из Саванны в Северную Джорджию.
Кого люблю, того уму-разуму учу — было для Мамушки законом, а поскольку она и любила Скарлетт, и гордилась ею безмерно, то и учить ее, уму-разуму не уставала никогда.
— А где ж жентмуны — никак уехали?
Как жо вы не пригласили их отужинать, мисс Скарлетт?
Я уже велела Порку поставить два лишних прибора.
Где ваши майеры, Мисс?
— Ах, мне так надоело слушать про войну, что и просто была не в состоянии терпеть эту пытку еще и за ужином. А там, глядишь, и папа присоединился бы к ним и ну Громить Линкольна.