К тому же толстая немка, восседающая на английском престоле, чрезвычайно богобоязненная особа и не одобряет рабства.
Пусть уж лучше английские ткачи подохнут с голоду из-за отсутствия хлопка, лишь бы, упаси боже, не шевельнуть пальцем в защиту рабства.
А что касается Франции, то нынешнее бледное подобие Наполеона слишком занят внедрением французов в Мексику, ему не до нас — скорее даже на руку, что мы увязли в этой войне: она мешает мам выгнать его солдат из Мексики… Нет, Скарлетт, надежда на помощь извне — это все газетные измышления, рассчитанные на то, чтобы поддержать дух южан.
Конфедерация обречена.
Она, как верблюд, живет сейчас за счет своего горба, но это не может длиться вечно.
Я еще полгодика попыхчу, прорывая блокаду, а потом закрою лавочку.
Дольше рисковать нельзя.
Я продам мои суда какому-нибудь дураку-англичанину, который возьмется за дело вместо меня.
Так или иначе, меня это мало беспокоит.
У меня уже достаточно денег в английских банках и золота.
А никчемных бумажек я не держу.
И как всегда, это звучало очень убедительно.
Другие могли бы назвать его речи изменническими, но Скарлетт в них угадывала правду и здравый смысл.
И вместе с тем она понимала, что это очень дурно, что она должна бы оскорбиться и вознегодовать.
Однако ничего такого она на самом деле не испытывала, но притвориться, конечно, могла, дабы почувствовать себя более респектабельной и настоящей леди.
— Я склонна думать, что доктор Мид был прав в отношении вас, капитан Батлер.
Единственный способ для вас обелить себя — это завербоваться в армию, как только вы продадите свои судна.
Вы были в Вест-Пойнте и…
— Вы говорите совсем как баптистский проповедник, вербующий новобранцев.
А если я не стремлюсь обелять себя?
Какой мне смысл сражаться ради сохранения общественного уклада, который сделал меня изгоем?
Мне доставит удовольствие поглядеть, как он рухнет.
— Понятия не имею, что это за уклад — о чем вы говорите? — сказала она резко.
— Вот как?
А ведь вы — часть его, так же как и я был когда-то, и могу побиться об заклад, что и вам он не больше по душе, чем мне.
Почему я стал паршивой овцой в моей семье?
По одной-единственной причине: потому что не хотел и не мог жить, сообразуясь с законами Чарльстона.
А Чарльстон — это олицетворение Юга, его сгусток.
Вы, верно, еще не познали до конца, какая это смертная тоска.
От вас требуют, чтобы вы делали тысячу каких-то ненужных вещей только потому, что так делалось всегда.
И по той же причине тысячу совершенно безвредных вещей вам делать не дозволяется.
А сколько при этом всевозможных нелепостей!
Последней каплей, переполнившей чашу их терпения, был мой отказ жениться на некоей девице, о чем вы, вероятно, слышали.
Почему я должен был жениться на беспросветной дуре только из-за того, что по воле случая не смог засветло доставить ее домой?
И почему я должен был позволить ее бешеному братцу пристрелить меня, если стреляю более метко, чем он?
Конечно, настоящий джентльмен дал бы себя продырявить и тем стер бы пятно с родового герба Батлеров.
Ну, а я… я предпочел остаться в живых.
Итак, я жив и получаю от этого немало удовольствия… Когда я думаю о своем брате, живущем среди достопочтенных чарльстонских тупиц и благоговеющем перед ними, вспоминаю его тучную жену, его неизменные балы в день святой Цецилии и его бескрайние рисовые плантации, я испытываю удовлетворение от того, что покончил с этим навсегда.
Весь уклад жизни нашего Юга, Скарлетт, такой же анахронизм, как феодальный строй средних веков.
И достойно удивления, что этот уклад еще так долго продержался.
Он обречен и сейчас идет к своему концу.
А вы хотите, чтобы я прислушивался к краснобаям, вроде доктора Мида, которые уверяют меня, что мы защищаем справедливое и святое дело!
Вы хотите, чтобы при звуках барабана я пришел в неописуемый экстаз, схватил мушкет и побежал в Виргинию, дабы сложить там голову?
Что дает вам основание считать меня таким непроходимым идиотом?
Я не из тех, кто лижет плетку, которой его отстегали.
Юг и я квиты теперь.
Юг вышвырнул меня когда-то из своих владений, предоставив мне подыхать с голоду.
Но я не подох и нажил столько денег на предсмертной агонии Юга, что это вполне вознаградило меня за утрату родовых прав.
— Вы корыстолюбивы и чудовищны, — сказала Скарлетт, но без должного жара.
Многое из того, что он говорил, пролетало мимо ее ушей, как это случалось всякий раз, когда разговор не касался непосредственно ее особы, но кое-что в его словах все же показалось ей толковым.