Действительно, в светском кругу к людям предъявляется очень много глупых требований.
Вот она должна почему-то притворяться, что схоронила свое сердце в могиле вместе с мужем, хотя это вовсе не так.
И как все были шокированы, когда она вздумала потанцевать на благотворительном балу!
И до чего же противно они поднимают брови, стоит ей только сказать или сделать что-нибудь чуточку не так, как все!
И тем не менее ее злило, когда Ретт принимался высмеивать те самые обычаи, которые особенно сильно раздражали ее.
Она слишком долго жила среди людей, приученных к вежливому притворству, и потому чувствовала себя не в своей тарелке, как только кто-то облекал ее мысли в слова.
— Корыстолюбив?
О нет — просто дальновиден.
Впрочем, может быть, это почти одно и то же.
Во всяком случае, люди не столь дальновидные, как я, вероятно, назовут это так.
Любой преданный конфедерат, имевший в шестьдесят первом году тысячу долларов наличными, спокойно мог сделать то, что сделал я, но мало кто был достаточно корыстолюбив, чтобы использовать предоставляющиеся возможности.
Вот к примеру: сразу после падения форта Самтер, когда еще не была установлена блокада, я купил по бросовым ценам несколько тысяч тюков хлопка и отправил их в Англию.
Они и по сей день там, в пакгаузах Ливерпуля.
Я их не продал.
Я буду держать их до тех пор, пока английские фабрики, когда им потребуется хлопок, не дадут мне за них ту цену, которую я назначу.
И я не слишком буду удивлен, если мне удастся получить по доллару за фунт.
— Получите, когда рак свистнет.
— Уверен, что получу.
Хлопок уже идет по семьдесят два цента за фунт.
Когда война кончится, я буду богатым человеком, Скарлетт, потому что я дальновиден — прошу прощения: корыстолюбив.
Я уже говорил вам как-то, что большие деньги можно сделать в двух случаях: при созидании нового государства и при его крушении.
При созидании это процесс более медленный, при крушении — быстрый.
Запомните это.
Быть может, когда-нибудь и пригодится.
— Очень вам признательна за добрый совет, — произнесла Скарлетт с самой ядовитой иронией, какую только сумела вложить в эти слова.
— Но я в нем не нуждаюсь.
Разве мой отец нищий?
У него больше денег, чем мне нужно, и к тому же Чарли оставил мне наследство.
— Боюсь, что французские аристократки рассуждали точно так же, как вы, пока их не посадили на тележки.
Не раз и не два доводилось Скарлетт слышать от Ретта Батлера, что ее траурный наряд выглядит нелепо, раз она принимает участие во всех светских развлечениях.
Ему нравились яркие цвета, и ее черные платья и черный креп, свисавший с чепца до полу, и раздражали его и смешили.
Но она упорствовала и оставалась верна своим мрачным черным платьям и вуали, понимая, что, сняв траур раньше положенного срока, навлечет на себя еще больше пересудов.
Да и как объяснит она это матери?
Ретт Батлер заявил ей без обиняков, что черная вуаль делает ее похожей на ворону, а черные платья старят на десять лет.
Столь нелюбезное утверждение заставило ее броситься к зеркалу: неужто она и в самом деле в восемнадцать лет выглядит на двадцать восемь?
— Никак не думал, что, у вас так мало самолюбия и вам хочется походить на миссис Мерриуэзер! — говорил он, стараясь ее раздразнить.
— И так мало вкуса, чтобы демонстрировать свою скорбь, которой вы вовсе не испытываете, с помощью этой безобразной вуали.
Предлагаю пари.
Через два месяца я стащу с вашей головы этот чепец и этот креп и водружу на нее творение парижских модисток.
— Еще чего! Нет, нет, и перестаньте об этом говорить, — сказала Скарлетт, уязвленная его намеками о Чарльзе.
А Ретт Батлер, снова собиравшийся в путь — в Уилмингтон и оттуда — в Европу, ушел, усмехаясь.
И вот как-то ясным летним утром, несколько недель спустя, он появился снова с пестрой шляпной картонкой в руке и, предварительно убедившись, что в доме, кроме Скарлетт, никого нет, открыл перед ней эту картонку.
Там, завернутая в папиросную бумагу, лежала шляпка при виде которой Скарлетт вскричала:
— Боже, какая прелесть! — и выхватила ее из картонки.
Она так давно не видела и тем паче не держала в руках новых нарядов, так изголодалась по ним, что шляпка эта показалась ей самой прекрасной шляпкой на свете.
Она была из темно-зеленой тафты, подбита бледно-зеленым муаром и завязывалась под подбородком такими же бледно-зелеными лентами шириной н ладонь.
А вокруг полей этого творения моды кокетливейшими завитками были уложены зеленые страусовые перья.
— Наденьте ее, — улыбаясь, сказал Ретт Батлер.
Скарлетт метнулась к зеркалу, надела шляпку, подобрала волосы так, чтобы видны были сережки, и завязала ленты под подбородком.
— Идет мне? — воскликнула она, повертываясь из стороны в сторону и задорно вскинув голову, отчего перья на шляпке заколыхались.