— Если это действительно так, вам следует прежде всего растоптать эту шляпку.
Ого, как вы разгневались! И между прочим, вам это очень к лицу, о чем вы, вероятно, сами знаете.
Ну же, Скарлетт, растопчите шляпку — покажите, что вы думаете обо мне и о моих подарках!
— Только посмейте прикоснуться к шляпке! — воскликнула Скарлетт, ухватившись обеими руками за бант и отступая на шаг.
Ретт Батлер, тихонько посмеиваясь, подошел к ней и, взяв ее за руки, сжал их.
— Ох, Скарлетт, какой же вы еще ребенок, это просто раздирает мне сердце, — сказал он.
— Я поцелую вас, раз вы, по-видимому, этого ждете. — Он наклонился, и она почувствовала легкое прикосновение его усов к своей щеке.
— Вам не кажется, что теперь вы должны для соблюдения приличий дать мне пощечину?
Гневные слова готовы были сорваться с ее губ, но, подняв на него взгляд, она увидела такие веселые искорки в темной глубине его глаз, что невольно расхохоталась.
Что за несносный человек — почему он вечно ее дразнит?
Если он не хочет жениться на ней и даже не хочет ее поцеловать, то что же ему от нее нужно?
Если он не влюблен в нее, то зачем так часто приходит и приносит ей подарки?
— Так-то лучше, — сказал он.
— Я оказываю на вас плохое влияние, Скарлетт, и, будь у вас хоть немножко благоразумия, вы бы выставили меня за дверь… Если, конечно, сумели бы.
От меня ведь не так просто отделаться.
Я приношу вам вред.
— Вред?
— Разве вы сами не видите?
После нашей встречи на благотворительном базаре вы стали вести себя совершенно скандально и главным образом по моей вине.
Кто подбил вас пойти танцевать?
Кто заставил вас признать, что наше доблестное священное Дело вовсе не доблестное и не священное?
Кто выудил у вас еще одно признание: что надо быть дураком, чтобы идти умирать за громкие слова?
Кто помог вам дать старым ханжам столько пищи для сплетен?
Кто подстрекает вас снять траур на несколько лет раньше срока?
И кто, наконец, склонил вас принять подарок, который ни одна леди не может принять, не потеряв права называться леди?
— Вы льстите себе, капитан Батлер.
Я вовсе не делала ничего такого скандального, а если и делала, то без вашей помощи.
— Сомневаюсь, — сказал он. Лицо его внезапно стало сурово и мрачно.
— Вы и по сей день были бы убитой горем вдовой Чарльза Гамильтона, и все превозносили бы вашу самоотверженную заботу о раненых.
А впрочем, в конце-то концов…
Но Скарлетт его уже не слушала: она стояла перед зеркалом и снова с упоением рассматривала себя, решив, что сегодня же после обеда наденет шляпку, когда понесет в госпиталь цветы для выздоравливающих офицеров.
До ее сознания не дошла скрытая в его словах правда.
Она не отдавала себе отчета в том, что Ретт Батлер вырвал ее из оков вдовства, что благодаря ему она обрела ту свободу, которая позволяла ей снова царить среди незамужних девиц в то время, как для нее все эти утехи давно должны были остаться позади.
Не замечала она и того, как под его влиянием уходила все дальше и дальше от всего, чему наставляла ее Эллин.
Перемены ведь совершались исподволь. Пренебрегая то одной маленькой условностью, то другой, она не улавливала между этими поступками связи, и тем более ей совсем было невдомек, что они имеют какое-то отношение к Ретту Батлеру.
Она даже не сознавала, что, подстрекаемая им, идет наперекор строжайшим запретам Эллин, нарушает приличия и забывает суровые правила поведения настоящей леди.
Она понимала только, что эта шляпка ей к лицу, как ни одна другая на свете, — что она не стоила ей ни цента и что Ретт Батлер, должно быть, все же влюблен в нее, хотя и не хочет в этом признаться.
И тут же приняла решение найти способ вырвать у него это признание.
На следующий день Скарлетт, стоя перед зеркалом с расческой в руке и шпильками в зубах, пыталась соорудить себе новую прическу, которая, по словам Мейбелл, только что вернувшейся из поездки к мужу в Ричмонд, была в столице последним криком моды.
Прическа называлась
«Крысы, мыши и кошки» и представляла немало трудностей для освоения.
Волосы разделялись прямым пробором и укладывались тремя рядами локонов разной величины по обе стороны от пробора. Самые крупные, ближе к пробору — были «кошки».
Укрепить «кошек» и «крыс» оказалось делом нетрудным, но «мыши» никак не хотели держаться, и шпильки выскакивали, приводя Скарлетт в отчаяние.
Тем не менее она твердо решила добиться своего, так как ждала к ужину Ретта Батлера, и от его внимания никогда не ускользало, если ей удавалось как-то обновить свой наряд или прическу.
Сражаясь с пушистыми, непокорными локонами и покрываясь от усилий испариной, она услышала легкие быстрые шаги внизу в холле и поняла, что Мелани вернулась из госпиталя.
Но Мелани летела по лестнице, прыгая через ступеньки, и рука Скарлетт с зажатой в пальцах шпилькой замерла в воздухе. Что-то случилось — Мелани всегда двигалась степенно, как и подобает соломенной вдове.
Скарлетт поспешила к двери, распахнула ее, и Мелани, перепуганная, с пылающими щеками, вбежала в комнату, глядя на Скарлетт молящими глазами нашкодившего ребенка.
По лицу ее струились слезы, капор болтался на лентах за спиной, кринолин еще продолжал колыхаться.
Она что-то сжимала в руке, и по комнате распространялся сладковатый удушливый запах дешевых духов.
— О Скарлетт! — воскликнула Мелани, захлопывая за собой дверь и падая на кровать.