«Па, не можешь ли ты раздобыть мне пару сапог?
Уже вторую неделю я хожу босиком и потерял всякую надежду, что меня обуют.
Будь у меня не такие здоровущие ноги, я мог бы снять сапоги с какого-нибудь убитого янки, как делают многие из наших ребят, но мне не попалось еще ни одного янки, чьи сапоги были бы мне впору.
А если раздобудешь, не отправляй по почте.
Кто-нибудь все равно присвоит их, и я даже никого не могу за это винить.
Посади Фила в поезд, пусть он мне их привезет.
Я тебе скоро напишу, где меня найти.
Пока я знаю только, что мы движемся на север.
Сейчас мы в Мериленде, и все говорят, что нас направляют в Пенсильванию.
Па, я думал, что мы отплатим янки их же монетой, но генерал сказал «Нет!», а лично я готов стать к стенке за удовольствие подпалить дом какого-нибудь янки.
Сегодня, па, мы промаршировали через такие огромные кукурузные плантации, каких я отродясь не видывал.
У нас такой кукурузы не растет.
Признаться, мы немножко поживились там украдкой, ведь все мы здорово голодны, а генералу от этого не убудет, поскольку он ничего не узнает.
Впрочем, незрелая кукуруза не слишком-то пошла нам на пользу.
Все ребята и без того мучаются животом, а от кукурузы им стало еще хуже.
Ранение в ногу не так тяжело в походе, как понос.
Па, пожалуйста, постарайся раздобыть мне сапоги.
Я теперь уже капитан, а капитан должен иметь хотя бы сапоги, даже если у него нет нового мундира и эполет».
Но так или иначе войска вступили уже в Пенсильванию, и только это, собственно, и имело значение.
Еще одна победа, и войне конец, и у Дарси Мида будет столько сапог, сколько его душе потребно, и наши ребята промаршируют обратно домой, и наступят счастливые дни для всех.
Серые глаза миссис Мид подергивались влагой, когда она рисовала себе своего сына-воина, возвратившегося наконец под родной кров, чтобы больше никогда его не покидать.
Однако третьего июля телеграфные сообщения с севера внезапно прекратились, и молчание это длилось до следующего полудня, когда в штаб стали поступать отрывочные, сумбурные сведения.
В Пенсильвании, около маленького городка под названием Геттисберг, произошло большое сражение, в которое генерал Ли бросил всю свою армию.
Сведения были неточны и сильно запаздывали, так как бои шли на неприятельской территории и сообщения поступали сначала в Мериленд, откуда передавались в Ричмонд и уж затем — в Атланту.
Напряжение возрастало, и по городу начал расползаться страх.
Неизвестность страшнее всего.
Семьи, не знавшие, где именно воюют их сыновья, молили бога, чтобы они не оказались в Пенсильвании, те же, чьи близкие были в одном полку с Дарси Мидом, стиснув зубы, заявляли, что рады выпавшей на долю этих храбрецов чести участвовать в великой битве, которая нанесет янки последнее и окончательное поражение.
В доме тетушки Питтипэт три женщины избегали смотреть друг другу в глаза, не умея скрыть поселившийся в их душах страх.
Эшли служил в одном полку с Дарси.
Пятого июля поступили дурные вести, но не с северного, а с западного фронта.
После долгой и ожесточенной осады пал Виксберг, и вся долина реки Миссисипи От Сент-Луиса до Нового Орлеана была теперь фактически в руках янки.
Армия конфедератов оказалась расколотой надвое.
В другое время такое тяжелое известие произвело бы в Атланте смятение и вызвало горестный плач.
Но сейчас всем было уже не до Виксберга.
Мысли всех были прикованы к Пенсильвании и к генералу Ли, который вел там бои.
Потеря Виксберга — это еще не катастрофа, если Ли удастся одержать победу на Востоке.
Там — Филадельфия, Нью-Йорк, Вашингтон.
Потеря этих городов парализует Север и возместит с лихвой поражение на Миссисипи.
Тяжко, медленно тянулись часы, и черная туча бедствия нависла над городом, заслонив собою даже блеск солнца, и люди невольно поглядывали на небо, словно дивясь безмятежной голубизне там, где они ожидали увидеть грозовые облака.
И повсюду — на крылечках, на тротуарах, даже на мостовой — женщины стали собираться кучками, стараясь подбодрить друг друга, уверяя друг друга, что отсутствие вестей — это хорошая весть, и не позволяя себе пасть духом.
Но зловещие слухи, что генерал Ли убит, сражение проиграно и потери убитыми и ранеными неисчислимы, словно обезумевшие от страха летучие мыши, носились над притихшим в ожидании городом.
И как ни старались люди не верить этим слухам, охваченные паникой толпы народа устремились со всей округи в город, осаждая редакции газет и военные учреждения, добиваясь известий с фронта, любых известий, пусть самых страшных.
Толпы заполнили вокзал — в надежде узнать что-нибудь от прибывающих с поездами; толпы собирались у телеграфного агентства, у штаба, перед запертыми дверями редакций газет.
Люди стояли странно молчаливые, но количество их все росло и росло.
Почти не слышно было голосов.
Одиноко прозвучит порой чей-то дрожащий старческий голос и замрет, не вызвав отклика в толпе, лишь усугубив тягостное молчание, когда в ответ ему раздастся уже стократно повторявшееся:
«Никаких телеграфных известий с Севера, идут бои».
По краям толпы появлялось все больше и больше женщин в колясках, некоторые подходили и пешком, толпа густела, воздух становился все удушливее от пыли, поднятой бесчисленным количеством ног.
Женщины молчали, но их бледные, напряженные лица были выразительнее самой душераздирающей мольбы.
В городе почти не оставалось дома, который не отдал бы фронту отца, сына, брата, мужа или возлюбленного.