Ах, Скарлетт, какая ты счастливица!
Правда, ты потеряла Чарли, но у тебя остался его сын.
А у меня, если я потеряю Эшли, не останется ничего.
Прости меня, Скарлетт, но иной раз я так завидую тебе…
— Завидуешь мне? — воскликнула Скарлетт, чувствуя легкий укол совести.
— Потому что у тебя есть сын, а у меня нет.
Порой я даже начинаю воображать, будто Уэйд — мой сын. Это так ужасно — не, иметь ребенка.
— Вот чушь какая! — с облегчением произнесла Скарлетт, Она скосила глаза на хрупкую фигурку и залившееся краской лицо, склоненное над шитьем.
Мелани может, конечно, мечтать о ребенке, но она совсем не создана для того, чтобы рожать.
Узкие бедра, плоская грудь и рост, как у двенадцатилетней девчонки..
Мысль о том, что Мелани может понести, почему-то вызвала у Скарлетт чувство гадливости.
И это пробуждало еще другие мысли, множество других мыслей, которые были уже совсем непереносимы.
Стоило Скарлетт подумать о том, что у Мелани может быть ребенок от Эшли, и у нее возникало такое чувство, словно ее ограбили.
— Ты не сердись, что я так сказала про Уэйда.
Ты же знаешь, как я его люблю.
Не сердишься?
— Не будь идиоткой, — сухо промолвила Скарлетт.
— Лучше выйди на крыльцо, поговори с Филом.
Он плачет.
Глава 15
Армия конфедератов, отброшенная назад в Виргинию — сильно поредевшая после поражения при Геттисберге, измотанная, — была расквартирована на зиму по берегам реки Рапидан, и перед наступлением святок Эшли приехал домой на побывку.
Буря чувств, которую эта встреча, первая после двух лет разлуки, пробудила в душе Скарлетт, потрясла и испугала ее самое.
Когда-то, в Двенадцати Дубах, на свадьбе Эшли и Мелани ей казалось, что нельзя любить сильнее и мучительнее, чем любила она его в те мгновения.
Теперь она поняла, что в ту далекую ночь ее горе было подобно горю избалованного ребенка, у которого отняли любимую игрушку.
Теперь она жила с вечной мечтой о нем в сердце и с вечной печатью на устах, и ее чувство к нему обострилось и окрепло.
Этот Эшли Уилкс, в линялом, залатанном мундире, с выгоревшими от палящего летнего солнца волосами, был совсем не похож на того беспечного юношу с мечтательным взглядом, в которого она так отчаянно влюбилась накануне войны.
Не похож — и еще более притягателен.
Раньше он был строен и белокож, теперь стал худ и смугл, а длинные кавалерийские усы придавали ему мужественный вид закаленного в боях красавца воина.
Он стоял — майор армии конфедератов Эшли Уилкс — подтянутый в своем видавшем виды мундире, с револьвером в порыжевшей кобуре на боку, кончик потертых ножен легонько постукивал о высокий сапог, исцарапанные шпоры тускло поблескивали.
Привычка командовать уже оставила на нем свой отпечаток, придав его облику уверенный и властный вид и проложив жесткую складку в углах рта.
Было что-то новое, непривычное в его осанке, в решительном развороте плеч, а в глазах появился чуждый ему прежде холодок.
Мягкую непринужденную грацию движений сменила настороженность и быстрота дикого животного или человека, чьи нервы постоянно натянуты как струна.
И была при этом какая-то усталая опустошенность в его взгляде и суровость — в резких линиях скул и смуглых запавших щек… Он был по-прежнему красив, ее Эшли, но только стал совсем другим.
Скарлетт собиралась поехать на святки домой, но когда пришла телеграмма от Эшли, никакая сила на земле; даже не допускающий возражений приказ Эллин не заставил бы ее покинуть Атланту.
Если бы Эшли решил провести отпуск в Двенадцати Дубах, она поспешила бы в Тару, чтобы быть ближе к нему, но Эшли написал своим, чтобы они приехали повидаться с ним в Атланту, и мистер Уилкс, Милочка и Индия были уже в городе.
И теперь уехать домой и не увидеться с Эшли после двух лет разлуки?
Не услышать его голоса, от которого так сладко замирает сердце? Не прочесть в его взгляде, что он ее не забыл?
Да никогда!
Ни за что на свете, даже ради мамы!
Эшли приехал домой за четыре дня до сочельника с небольшой компанией своих земляков, также отпущенных на побывку, совсем небольшой группой уцелевших после Геттисберга.
Среди них был Кэйд Калверт — исхудалый, измученный неуемным кашлем; братья Манро — пузырившиеся от радости, что получили наконец увольнительную, первую за три года, и Алекс и Тони Фонтейны — вдохновенно пьяные, шумные и задиристые.
Всем им предстояло два часа ждать пересадки, и это подвергало серьезному испытанию изобретательность оставшихся трезвыми членов компании — как удержать братьев от драки друг с другом и с первым встречным на вокзале?
И кончилось тем, что Эшли почел за лучшее взять их с собой к тетушке Питтипэт, — Казалось бы, в Виргинии у нас не было недостатка в драках, — с горечью сказал Кэйд Калверт, глядя на взъерошенных, как бойцовые петухи, братьев, первыми подошедших к ручке взбудораженной и польщенной тетушки Питти.
— Так нет же.
Не успели мы прибыть в Ричмонд, как они уже были пьяны в дым и каждую минуту лезли в драку.
Их тут же забрал патруль, и, не сумей Эшли дипломатично улестить начальника, просидели бы они все святки за решеткой.
Но Скарлетт его почти не слушала — она не помнила себя от, радости, что Эшли снова здесь, рядом.
Как могло хоть раз за эти два года показаться ей, что кто-то из мужчин тоже красив, мил, обаятелен?
Как могла она допускать их ухаживания, когда на свете существует Эшли?
Вот он снова возле нее, их разделяет только этот ковер, и она готова была всякий раз расплакаться от счастья, когда бросала взгляд на кушетку, где он сидел с Мелани по одну руку, Индией по другую и Милочкой, прильнувшей сзади к его плечу.