И тут Мелани, боясь, как бы спор не перерос в одну из знаменитых фонтейновских драк, вмешалась и положила конец распре.
— У меня была роскошная борода, которой я хотел похвалиться перед вами, дамы, — удрученно сказал Эшли, потирая щетинистый подбородок с не зажившими еще следами от порезов бритвой.
— Да, да, первоклассная борода, и уж если я говорю это сам, значит, можете мне поверить: ни борода Джефа Стюарта, ни борода Натана Бедфорда Форреста не шли ни в какое сравнение с моей.
Но когда мы прибыли в Ричмонд, эти негодяи, — он показал на Фонтейнов, — решили, что раз уж они сбрили бороды, значит, долой и мою.
Они повалили меня и побрили силой, каким-то чудом не отхватив мне при этом головы.
И только вмешательство Звана и Кэйда спасло мои усы.
— Вот те на!
Миссис Уилкс, вы должны быть мне благодарны.
Если бы не я, вы бы нипочем не узнали вашего мужа и не пустили бы его даже на порог, — сказал Алекс.
— Мы ведь побрили его в благодарность за то, что он поговорил с начальником караула и вызволил нас из тюрьмы.
Вы только слово скажите, и я тотчас сбрею ему и усы в вашу честь.
— Нет, нет, благодарю вас, — поспешно сказала Мелани, испуганно цепляясь за Эшли, поскольку ей казалось, что эти два черных от загара паренька способны на любую отчаянную выходку.
— Мне очень нравятся его усы.
— Вот что значит любовь! — в один голос сказали оба Фонтейна, переглянулись и с глубокомысленным видом покачали головой.
Когда Эшли, взяв коляску тетушки Питти, поехал на вокзал проводить товарищей, Мелани взволнованно схватила Скарлетт за руку.
— В каком ужасном состоянии у него форма!
Как ты думаешь, он очень удивится, когда я преподнесу ему мундир?
Как жаль, что у меня не хватило материи и на бриджи!
Упомянув о мундире, Мелани наступила Скарлетт на любимую мозоль. Ведь Скарлетт так бы хотелось самой преподнести Эшли этот рождественский подарок.
Серое офицерское сукно ценилось теперь буквально на вес золота, и Эшли носил форму из домотканой шерсти.
Даже грубые сорта тканей стали редкостью, и многие солдаты надели снятую с пленных янки форму, перекрашенную в темно-коричневый цвет краской из ореховой скорлупы.
Но Мелани необычайно повезло — судьба послала ей серого сукна на мундир: чуть коротковатый, правда, но все же мундир.
Работая в госпитале сиделкой, она ухаживала за одним юношей из Чарльстона и, когда он умер, отрезала у него прядь волос и послала его матери вместе со скудным содержанием карманов этого бедняги, прибавив от себя несколько строк о его последних часах и умолчав о перенесенных им страданиях.
Между женщинами завязалась переписка, и, узнав, что у Мелани муж на фронте, мать покойного послала ей приготовленный для сына кусок серого сукна вместе с медными пуговицами.
Это было великолепное сукно, плотное, шелковистое, явно контрабандное и явно очень дорогое.
Сейчас оно уже находилось в руках портного, Который, подгоняемый Мелани, должен был закончить мундир к утру первого дня рождества.
Скарлетт не пожалела бы никаких денег еще на один кусок материи, чтобы форма была полной, но в Атланте раздобыть что-либо подобное было невозможно.
Скарлетт тоже приготовила рождественский подарок для Эшли, но великолепие мундира затмевало его, делая просто жалким.
Это был небольшой фланелевый мешочек с принадлежностями для починки обмундирования — двумя катушками ниток, маленькими ножницами и пачкой драгоценных иголок, привезенной Реттом из Нассау; к этому она присоединила три льняных носовых платка, полученных из того же источника.
Но ей хотелось подарить Эшли что-нибудь более интимное, что-нибудь из таких вещей, какие только жены дарят мужьям: рубашку, перчатки, шляпу.
Особенно шляпу.
Это маленькое плоское кепи выглядело так нелепо у него на голове!
Кепи вообще не нравились Скарлетт.
Правда, Несокрушимый Джексон вместо широкополой шляпы тоже носил кепи, но от этого они не становились элегантней.
Однако в Атланте продавались грубые войлочные шляпы, а они выглядели еще более нелепочем кепи.
Мысль о шляпах заставила Скарлетт вспомнить про Ретта Батлера.
Вот у кого много шляп: широкополые летние, высокие касторовые для торжественных случаев, маленькие охотничьи шапочки и фетровые шляпы с широкими, мягкими полями — светло-коричневые, черные, голубые.
На что ему столько шляп?
А ее драгоценный Эшли ездит под дождем в этом своем кепи, и капли стекают ему за воротник!
«Я выпрошу у Ретта его новую черную фетровую шляпу, — решила она.
— Обошью ее по краям серой лентой, вышью на тулье инициалы Эшли, и получится очень красиво».
Она задумалась на минуту. Это будет не так просто — выпросить у Ретта шляпу без всяких объяснений.
Но не может же она сказать ему, что шляпа нужна ей для Эшли.
Он поднимет брови с этим своим мерзким выражением, которое появляется у него на лице, стоит ей только упомянуть имя Эшли, и почти наверняка откажется выполнить ее просьбу.
Не беда, она придумает какую-нибудь жалостливую историю про раненого из госпиталя, оставшегося без шляпы, а Ретту совсем не обязательно знать правду.
Весь день она использовала всевозможные уловки, чтобы улучить минуту и побыть с Эшли наедине, но Мелани не оставляла его ни на мгновение, да и Милочка и Индия ходили за ним по пятам по всему дому, и их бесцветные глаза под бесцветными ресницами сияли от счастья.
Даже сам Джон Уилкс, явно гордившийся сыном, был лишен возможности спокойно потолковать с ним с глазу на глаз.
Все это продолжалось и за ужином, когда Эшли буквально засыпали вопросами о войне.
О войне!
Кому это интересно?