Скарлетт казалось, что и Эшли самому не хотелось углубляться в эту тему.
Он говорил много, оживленно, часто смеялся и полностью завладел вниманием всех присутствующих, чего, как помнилось Скарлетт, никогда прежде не делал, но вместе с тем рассказывал о войне мало и скупо.
Он шутил, вспоминая забавные истории про своих товарищей, посмеивался над маскировками, с юмором описывал длинные переходы под дождем, с пустым желудком и очень живо изобразил, как выглядел генерал Ли, когда он, после поражения при Геттисберге, появился перед ними на коне и вопросил:
«Вы все из Джорджии, джентльмены?
Ну, без вас, джорджианцы, нам не преуспеть!»
У Скарлетт мелькнула мысль, что Эшли так лихорадочно все говорит и говорит только для того, чтобы помешать задавать ему вопросы, на которые он не хочет отвечать.
Когда она замечала, как он опускает глаза или отводит их в сторону под пристальным, встревоженным взглядом отца, в ее сердце тоже закрадывалась неясная тревога: почему Эшли такой, что у него на душе?
Но эта Тревога тут же рассеивалась, ибо Скарлетт была слишком переполнена радостью и страстным желанием остаться с Эшли вдвоем.
Однако радость эта начала меркнуть, и Скарлетт почувствовала холодок в душе, когда все, собравшиеся в кружок у камина, стали понемногу зевать, и мистер Уилкс с дочерьми отбыл в гостиницу, а Эшли и Мелани, мисс Питтипэт и Скарлетт, предводительствуемые дядюшкой Питером со свечой в руке, поднялись по лестнице наверх.
До этой минуты Скарлетт казалось, что Эшли принадлежит ей, только ей, хотя им и не удалось перемолвиться ни словом наедине.
Но когда они остановились, прощаясь, на галерее в холле, Скарлетт заметила, как Мелани вдруг вся залилась краской и у нее задрожали руки, словно от волнения или испуга, как она смущенно опустила глаза, а лицо ее сияло.
Она так и не подняла глаз, когда Эшли уже распахнул перед ней дверь спальни, — только быстро скользнула внутрь.
Эшли торопливо пожелал всем спокойной ночи и скрылся, не поглядев на Скарлетт.
Дверь за ними захлопнулась, а Скарлетт все еще стояла в оцепенении, и ее внезапно охватило чувство безысходности.
Эшли больше не принадлежал ей.
Теперь он принадлежит Мелани.
И пока Мелани жива, он будет удаляться с ней в спальню и дверь за ними будет захлопываться, отъединяя их от всего мира.
И вот уже подошло время Эшли возвращаться назад в Виргинию — к долгим походам по раскисшим дорогам, к привалам на тощий желудок на снегу, к страданиям, лишениям и опасностям, — туда, где его стройное тело, его гордая белокурая голова в любое мгновение могли быть уничтожены, растоптаны, как букашки под чьей-то небрежной стопой.
Неделя призрачного, мерцающего счастья, каждый час которой был прекрасен и наполнен до краев, осталась позади.
Они пролетели быстро, эти дни, напоенные ароматом сосновых веток и рождественской елки, в трепетном свете елочных свечей, в сверкании блесток и мишуры, — пролетели как во сне, где каждая минута жизни равна одному сердцебиению.
В эти головокружительные дни радость сплеталась с болью, и Скарлетт жадно старалась не упустить ни единого мгновения, чтобы потом, когда Эшли уже не будет с нею, из месяца в месяц перебирать их в памяти, черпая в них утешение, снова и снова вспоминать каждую мелочь: пение, смех, танцы, какие-то маленькие услуги, оказанные ею Эшли, его желания, предвосхищенные ею, улыбки в ответ на его улыбки, молчание, когда он говорит, а она следит за ним глазами, чтобы каждая линия его стройного тела; каждое движение бровей, каждая складка в углах губ неизгладимо запечатлелись в памяти: ведь неделя проносится так быстро, а война длится целую вечность.
Скарлетт сидела на диване в гостиной, держа в руках свой прощальный подарок и жарко молясь богу, чтобы Эшли, распростившись с Мелани, спустился вниз один и небеса послали бы ей наконец хоть несколько мгновений с ним наедине.
Она напряженно ловила каждый доносившийся из верхних комнат звук, но дом был странно тих, и в этой тишине она слышала только свое громкое прерывистое дыхание.
Тетушка Питти плакала, уткнувшись в подушку у себя в спальне: полчаса назад Эшли заходил к ней попрощаться.
Из спальни Мелани сквозь плотно притворенную дверь не доносилось ни плача, ни приглушенных голосов.
Скарлетт казалось, что Эшли скрылся за этой дверью бог весть как давно, и горечь переполняла ее сердце, оттого что он так долго прощается с женой, когда мгновения летят неудержимо и так краток срок, остававшийся до его отъезда.
Она старалась вспомнить то, что готовилась сказать ему всю эту неделю.
Но ей так и не удалось улучить минуту, чтобы перемолвиться с Ним словом наедине, и она понимала, что теперь, вероятно, такого случая уже не представится.
Многое звучало так глупо в ее собственных ушах:
«Вы будете себя беречь, Эшли, обещаете?»,
«Смотрите не промочите ноги.
Схватить простуду так легко»,
«Не забывайте обвертываться газетами под рубашкой, чтоб не продуло».
Но были ведь и другие, куда более важные слова, которые она хотела ему сказать и которые хотела от него услышать или хотя бы прочесть в его глазах, если он их не произнесет.
Так много нужно сказать, а время истекает!
И даже оставшиеся несколько минут будут украдены у нее, если Мелани пойдет проводить его до дверей и потом до экипажа.
А ведь минула целая неделя, и теперь эта возможность упущена!
Но Мелани вечно находилась возле Эшли, не сводила с него исполненного обожания взора, дом был полон родственников, друзей, соседей, и никогда, с самого утра до поздней ночи, Эшли ни на минуту не был предоставлен самому себе.
А потом дверь спальни затворялась и он оставался там вдвоем с Мелани.
И ни разу за всю эту неделю ни единым словом, ни взглядом не выдал он себя, не дал Скарлетт понять, что питает к ней какие-либо иные чувства, кроме чисто братской любви и долголетней дружбы.
Она просто не могла допустить, что он уедет, быть может навсегда, а она так и не узнает, любит ли он ее по-прежнему.
Ведь даже если он будет убит, мысль о его любви Послужит ей тайной отрадой и утешением до конца ее дней.
Прошла, казалось ей, вечность, и наконец она услышала в комнате у себя над головой шаги, затем шум отворившейся и захлопнувшейся двери.
Эшли спускался по лестнице.
Один!
Господи, благодарю тебя!
Мелани, должно быть, так удручена горем, что не нашла в себе сил спуститься вниз.
Сейчас несколько драгоценных мгновений он будет с ней один на один.
Он медленно спускался по лестнице, шпоры его позвякивали, сабля с глухим стуком ударялась о сапог.
Когда он вошел в гостиную, взгляд его был мрачен.