И хотя он попытался улыбнуться, такое напряжение было в его бледном, почти бескровном лице, словно он страдал от невидимой раны.
При его появлении она встала. Мелькнула горделивая мысль о том, что он самый красивый воин на свете.
Кобура, ремень, шпоры, ножны — все на нем блестело, усердно начищенное дядюшкой Питером.
Правда, новый мундир сидел не слишком ладно, так как портной спешил, и кое-какие швы выглядели криво.
Новое лоснящееся серое сукно мундира плачевно не гармонировало с вытертыми, залатанными грубошерстными бриджами и изношенными сапогами, но будь на нем даже серебряные доспехи, он все равно не стал бы от этого прекраснее в ее глазах.
— Эшли, — торопливо начала Скарлетт, — можно, я поеду проводить вас на вокзал?
— Прошу вас, не надо.
Меня провожают сестры и отец.
И мне приятнее будет вспоминать, как мы попрощались здесь, чем в холодной сутолоке вокзала.
А воспоминания — вещь драгоценная.
Она мгновенно отказалась от своего намерения.
Если Милочка и Индия, которые ее терпеть не могут, поедут его провожать, они, конечно, не дадут ей с ним поговорить.
— Тогда я не поеду, — сказала она.
— Но у меня есть для вас еще один подарок, Эшли.
Чуточку оробев теперь, когда настал момент вручить ему этот подарок, она развернула бумагу и достала длинный желтый кушак из плотного китайского шелка с тяжелой бахромой по концам Ретт Батлер несколько месяцев назад привез ей из Гаваны желтую шелковую шаль, пестро расшитую синими и красными цветами и птицами, и всю эту неделю она прилежно спарывала вышивку, а потом раскроила шаль и сшила из нее длинный кушак.
— Скарлетт! Какой красивый кушак!
И это вы его сшили?
Тогда он мне дорог вдвойне.
Повяжите меня им сами, дорогая.
Все позеленеют от зависти, когда увидят меня в моем новом мундире да еще с таким кушаком!
Скарлетт обернула блестящую шелковую ленту вокруг его тонкой талии поверх кожаного ремня и завязала «узлом любви».
Пусть новый мундир сшила ему Мелани, — этот кушак — ее тайный дар, дар Скарлетт.
Он наденет его, когда пойдет в бой, и кушак будет служить ему постоянным напоминанием о ней Отступив на шаг, она окинула Эшли восхищенным взглядом, гордясь им и думая, что даже Джеф Стюарт с его пером и развевающимися концами кушака не мог бы выглядеть столь ослепительно, как ее возлюбленный Эшли.
— Очень красиво, — повторил он, перебирая в пальцах бахрому.
— Но я догадываюсь, что вы пожертвовали для меня своим платком или шалью.
Вы не должны были делать этого, Скарлетт.
Изящные вещи теперь достать нелегко.
— О, Эшли, да я готова…
Она хотела сказать:
«Если бы потребовалось, я бы вырвала сердце из груди, чтобы подарить вам!» — но сказала только:
— Я готова все для вас сделать!
— Это правда? — спросил он, и лицо его просветлело.
— А ведь вы действительно можете сделать для меня кое-что, Скарлетт, и это в какой-то мере снимет тяжесть с моей души, когда я буду далеко от вас.
— Что же я должна сделать? — спросила она радостно, готовая сотворить любое чудо.
— Скарлетт, поберегите Мелани, пока меня не будет.
— Поберечь Мелани?
Сердце ее упало.
Разочарование было слишком велико Так вот какова его последняя просьба к ней, а она-то готова была пообещать ему что-то необычайное и прекрасное!
В ней вспыхнула злоба.
В это мгновение Эшли должен был принадлежать ей, только ей.
Мелани здесь не было, и все же ее бледная тень незримо стояла между ними.
Как мог он произнести имя Мелани в этот миг прощания?
Как мог он отважиться на такую прocьбу?
Но он не прочел разочарования, написанного на ее лице.
Как прежде когда-то, он смотрел на нее, но словно бы ее не видел, — у него опять был этот странно отсутствующий взгляд.
— Да, не оставляйте ее, позаботьтесь о ней.
Она такая хрупкая, а сама совсем этого не понимает.
Она подорвет свои силы этой работой в госпитале, бесконечным шитьем.
А у нее ведь очень слабое здоровье, и она так застенчива.
И, кроме тети Питтипэт, дяди Генри и вас, у нее совсем нет близких родственников, никого на всем белом свете, если не считать Бэрров, но они в Мейконе, и притом это троюродные братья и сестры.