Когда капитан Эшберн сообщил, что он попросился на фронт и ему разрешили отбыть из Атланты в армию под Далтоном, дамы готовы были расцеловать его искалеченную руку и, пряча переполнявшую их гордость, наперебой принялись утверждать, что он не должен уезжать — кто же тогда будет ухаживать за ними?
Услышав подобное заявление из уст таких добродетельных матрон, как миссис Мид и Мелани, и незамужних дам, как тетушка Питти и Фэнни, молодой капитан был сконфужен, но чрезвычайно доволен: ему хотелось верить, что и Скарлетт такого же мнения.
— Да будет вам, не успеете вы оглянуться, как он воротится домой, — сказал доктор, обнимая Кэйри за плечи, — Еще одна короткая схватка, и янки покатятся обратно в Теннесси.
А там уж за них возьмется генерал Форрест.
Вас, дорогие дамы, близость янки отнюдь не должна тревожить: генерал Джонстон со своими солдатами стоит в горах как неприступный бастион.
Да, да, как неприступный бастион, — повторил он с особым смаком.
— Шерману там никогда не пройти.
Ему нипочем не пробиться сквозь заслон старины Джо.
Дамы одобрительно улыбались: любое высказывание доктора Мида воспринималось как непреложная истина.
В конце концов, мужчины разбираются в таких делах лучше женщин, и если доктор сказал, что генерал Джонстон — неприступный бастион, значит, так оно и есть.
Тут Ретт Батлер заговорил.
После ужина он до этой минуты не промолвил ни слова, сидя в полумраке веранды и держа на коленях спящего ребенка, прислонившегося головкой к его плечу, и только чуть заметная усмешка трогала уголки его губ.
— Сдается мне, если, конечно, верить слухам, что в распоряжении Шермана сейчас, после того как он получил подкрепление, свыше ста тысяч солдат, так?
Ответ доктора на этот неожиданный вопрос прозвучал резко.
Доктор чувствовал себя не в своей тарелке с первой же минуты, как только обнаружил среди гостей этого человека, который был ему глубоко антипатичен, и лишь уважение к мисс Питтипэт и сознание, что он находится под ее кровом, заставляли его не проявлять слишком открыто своих чувств.
— Ну и что же, сэр? — буркнул он в ответ.
— А капитан Эшберн, по-моему, только что сообщил нам, что в распоряжении генерала Джонстона всего сорок тысяч солдат, считая и тех дезертиров, которых убедили возвратиться под наши знамена после одержанной нами последней победы.
— Сэр! — негодующе воскликнула миссис Мид.
— В армии конфедератов нет дезертиров.
— Прошу прощения, — с притворным смирением поправился Ретт.
— Я имел в виду те несколько тысяч воинов, которые позабыли вернуться в свою часть из отпуска, а также тех, кто после шестимесячного залечивания ран продолжает оставаться дома, занимаясь своими обычными делами или весенней пахотой.
Глаза его насмешливо блеснули, и миссис Мид оскорбление поджала губы.
А Скарлетт, заметив ее замешательство, едва не хихикнула: Ретт попал не в бровь, а в глаз.
Сотни солдат скрывались в горах и на болотах, отказываясь повиноваться военной полиции, пытавшейся погнать их обратно на фронт.
Они открыто заявляли, что эту «войну ведут богачи, а кровь проливают бедняки» и они сыты войной по горло.
Но гораздо больше было таких, которые не имели намерения совсем дезертировать из армии, хотя и числились в списках дезертиров.
К ним принадлежали те, кто на протяжении трех лет тщетно дожидался отпуска и все это время получал из дома полуграмотные каракули, извещавшие:
«Мы голодаем…»,
«В этом году не снимем урожая — пахать некому.
Мы голодаем…»,
«Уполномоченный забрал поросят, а мы уж который месяц не получаем от тебя денег.
Едим один сушеный горох ».
И этот хор голосов непременно множился:
«Мы все голодаем — и жена твоя, и твои ребятишки, и твои родители.
Когда же это кончатся-то?
Скоро ль ты приедешь домой?
Мы голодаем; голодаем…» И когда в поредевшей армии были отменены отпуска, солдаты самовольно ушли домой, чтобы вспахать землю, посеять хлеб, починить дома и поправить изгороди.
Полковые командиры, зная, что предстоят жаркие бои, посылали этим солдатам письма, прося вернуться в часть, и, понимая положение вещей, обещали, что с нарушителей ничего не спросится.
Чаще всего солдаты возвращались, если видели, что в ближайшие месяцы их близким голод не грозит.
Эти «пахотные отлучки» не ставились на одну доску с дезертирством перед лицом неприятеля, но они не могли не ослаблять армии.
Доктор Мид поспешил нарушить неловкое молчание. Голос его звучал холодно:
— Численное превосходство сил противника над нашими вооруженными силами никогда не имело существенного значения.
Один конфедерат стоит дюжины янки.
Дамы закивали.
Эта истина была всем известна.
— Так было в первые месяцы войны, — сказал Ретт Батлер.
— Возможно, так было бы и сейчас, будь у конфедератов пули для винтовок, сапоги на ногах и не пустой желудок.
А вы что скажете, капитан Эшберн?
Он говорил вкрадчиво и все с тем же показным смирением.
Кэйри Эшберн был в большом затруднении, так как он — по всему было видно — тоже крепко недолюбливал капитана Батлера и охотно принял бы сторону доктора, но лгать Кэйри не умел.