Потому он и попросился на фронт, невзирая на свою искалеченную руку, что понимал то, чего не понимало гражданское население города, — серьезность положения.
И таких, как он, было немало — немало одноногих калек, ковылявших на деревяшках, одноруких, или с оторванными пальцами, или слепых на один глаз, которые, безропотно оставив работу в интендантских службах, в госпитале, в железнодорожном депо или на почте, возвращались в свои прежние войсковые части.
Они знали, что старине Джо нужен сейчас каждый солдат.
Капитан Эшберн ничего не ответил, и доктор Мид, потеряв терпение, загремел:
— Наши солдаты и раньше сражались без сапог и с пустым желудком и одерживали победы.
И они снова будут сражаться и победят!
Говорю вам: генерала Джонстона не выбить с его позиций!
Горные твердыни всегда, во все времена служили надежным оплотом против захватчиков.
Вспомните.., вспомните про Фермопилы!
Как ни старалась Скарлетт что-нибудь вспомнить, слово «Фермопилы» ничего ей не говорило.
— Но они же погибли там все, при Фермопилах, все до единого солдата, разве не так, доктор? — спросил Ретт, и губы его дрогнули — он, казалось, с трудом сдерживал смех.
— Вы, должно быть, смеетесь надо мной, молодой человек!
— Что вы, доктор!
Помилуйте!
Вы меня не поняли.
Я просто хотел получить у вас справку.
Я плохо помню античную историю.
— Если потребуется, наши солдаты тоже полягут все до единого, но не допустят, чтобы янки продвинулись в глубь Джорджии, — решительно заявил доктор.
— Только этого не будет.
Они выбьют янки из пределов Джорджии после первой же схватки.
Тетушка Питтипэт торопливо поднялась с кресла и попросила Скарлетт сыграть для гостей что-нибудь на фортепьяно и спеть.
Она видела, что разговор быстро принимает бурный и опасный оборот.
Она с самого начала знала, что не обойдется без неприятностей, если оставить Ретта Батлера ужинать.
С ним никогда не обходится без неприятностей.
Она просто не понимала, как этот человек умудряется всегда всех бесить.
О господи, господи!
И что только Скарлетт находит в нем!
И как дорогая Мелани решается его защищать!
Скарлетт поспешно направилась в гостиную, а на веранде воцарилась тишина, насыщенная неприязнью к Ретту Батлеру.
Как может кто-то не верить всем сердцем и всей душой в непобедимость генерала Джонстона и его солдат?
Верить — это священный долг каждого.
А тот, чье вероломство лишило его этой веры, должен хотя бы из чувства приличия держать язык за зубами.
Скарлетт взяла несколько аккордов, и из гостиной донеслись печальные и нежные слова популярной песни:
В палату, пропахшую кровью, Где рядом — живой и мертвец, Одаренный чьей-то любовью, Доставлен был юный храбрец.
Столь юный, любимый столь нежно.
И зримо на бледном челе Мерцал приговор неизбежный: Он скоро истлеет в земле.
— «В поту золотистые кудри…» — грустило глуховатое сопрано Скарлетт. Тут Фэнни, приподнявшись с кресла, крикнула слабым, сдавленным голосом:
— Спойте что-нибудь другое!
Музыка оборвалась. Скарлетт растерянно умолкла.
Затем поспешно заиграла вступление к
«Серым мундирам», но, вспомнив, как трагичен конец и этой песни, совсем смешалась и взяла неверный аккорд.
После этого фортепьяно некоторое время молчало, ибо Скарлетт окончательно стала в тупик: во всех песнях была печаль, смерть, разлука.
Ретт встал, положил Уэйда на колени Фэнни Элсинг и скрылся в гостиной.
— Сыграйте
«Мой дом, мой Кентукки», — спокойно подсказал он, и Скарлетт обрадованно заиграла и запела.
Сочный бас Ретта вторил ей, и когда они начали второй куплет, напряжение на веранде стало ослабевать, хотя, видит бег, и эту песню никак нельзя было назвать веселой.
Еще день, еще два свою ношу нести
И не ждать ниоткуда подмоги.
Еще день, еще два но дорогам брести,
Здравствуй, дом мой, о мой Кентукки…