Пока что все предсказания доктора Мида сбывались.
Генерал Джонстон и в самом деле стоял как неприступный, несокрушимый бастион в горах под Далтоном в ста милях от Атланты.
Так незыблемо он стоял и так ожесточенно противился стремлению Шермана проникнуть в долину и двинуться к Атланте, что янки отошли назад и созвали совещание.
Поскольку им не удавалось прорвать серые линии ударом в лоб, они под покровом ночи пошли горными тропами в обход, рассчитывая напасть на Джонстона с тыла и перерезать железнодорожные пути у Резаки, в пятнадцати милях от Далтона.
Как только эти две драгоценные полоски стали оказались под угрозой, конфедераты покинули с такой отчаянной решимостью защищаемые ими стрелковые гнезда и форсированным маршем при блеске звезд двинулись к Резаке наиболее коротким, прямым путем, и янки, спустившись с предгорий, вышли прямо на них, но войска южан были уже готовы к встрече: брустверы возведены, батареи расставлены, солдаты лежали в окопах, ощетинившись штыками, — все было как под Далтоном.
Когда от раненых, прибывавших из Далтона, начали поступать отрывочные сведения об отступлении старины Джо к Резаке, Атланта была удивлена и слегка встревожена.
Маленькое темное облачко появилось на северо-западе — первый вестник надвигающейся летней грозы.
О чем думает генерал, позволяя янки продвинуться на восемнадцать миль в глубь Джорджии?
Горы — это природная, естественная крепость, вот и доктор Мид так говорил.
Почему же старина Джо не задержал противника там?
Войска Джонстона оказали отчаянное сопротивление у Резаки и снова отразили атаку янки, но Шерман повторил свой фланкирующий маневр, обошел противника, взяв его в полукольцо, переправился через реку Оостанаула и создал угрозу железнодорожной линии в тылу у конфедератов.
И снова серые мундиры спешно покинули свои красные глиняные окопы, чтобы отстоять железнодорожное полотно, и, усталые, измотанные боями, переходами, недосыпанием и как всегда голодные, совершили еще один быстрый бросок в глубь долины.
Опередив янки, они вышли к маленькому селению Калхоун, в шести милях от Резаки, окопались и к приходу янки готовы были к обороне.
Атака повторилась, завязалась жестокая схватка, и нападение было отбито.
Измученные конфедераты повалились на землю, побросав винтовки, моля бога о передышке, об отдыхе.
Но отдыха для них не было.
Шерман неумолимо, шаг за шагом приближался, обходя их с флангов, вынуждая снова и снова отступать, дабы удерживать железнодорожные пути у себя за спиной.
Конфедераты спали на ходу, слишком измученные, чтобы о чем-нибудь думать.
Но когда их сознание в какой-то миг прояснялось, они верили в старину Джо.
Они понимали, что отступают, но знали также, что ни разу не были побиты.
Просто их было слишком мало, чтобы одновременно и удерживать позиции, и препятствовать обходным маневрам Шермана.
Они могли побить янки и били их всякий раз, когда те останавливались и вступали в схватку.
Каков будет конец этого отступления, они не знали.
Но старина Джо знал, что делает, и этого им было довольно.
Он искусно проводил отступление, ибо убитых с их стороны было немного, а янки они поубивали и забрали в плен великое множество.
Сами они не потеряли ни одного фургона и только четыре орудия.
Не потеряли они и железнодорожных путей у себя в тылу.
Шерману не удалось их захватить — не помогли ни фронтальные атаки, ни кавалерийские налеты, ни обходные маневры.
Железная дорога.
Она по-прежнему была в их руках — эти узкие полоски металла, убегавшие, виясь, по залитым солнцем полям вдаль, к Атланте.
Люди устраивались на ночлег так, чтобы видеть поблескивавшие при свете звезд рельсы.
Люди падали, сраженные пулей, и последнее, что видел их угасающий взор, были сверкающие под беспощадным солнцем рельсы и струящееся над ними знойное марево.
Войска отходили в глубь страны по долине, а впереди них откатывалась армия беженцев.
Плантаторы и безземельные, богатые и бедные, белые и черные, женщины и дети, старики и калеки, раненые и умирающие и даже женщины на сносях запрудили дороги к Атланте: они шли пешком, они ехали на поездах, верхом, в экипажах, на повозках, доверху загруженных сундуками и всякой домашней утварью… На пять миль впереди отступающей армии катилась волна беженцев, застревая в Резаке, в Калхоуне, Кингстоне — каждый раз в надежде услышать, что янки отброшены назад и путь домой свободен.
Но не было для них пути обратно по этой солнечной долине.
Серые ряды солдат проходили мимо покинутых поместий, брошенных ферм, опустевших хижин с распахнутыми настежь дверями.
Кое-где можно было увидеть одинокую фигуру женщины, не покинувшей родного гнезда, и возле нее кучку перепуганных рабов. Женщины выходили на дорогу, чтобы приветствовать солдат, напоить жаждущих свежей водой, принесенной в ведерке из колодца, перевязать раненых или похоронить мертвых на своем семейном кладбище.
Но чаще солнечная долина казалась совсем безлюдной и заброшенной — лишь палимые солнцем посевы одиноко стояли в полях.
Снова обойденный с флангов под Калхоуном, Джонстон отступил к Адаирсвиллу, где завязалась жаркая перестрелка, оттуда — к Кассвиллу и затем дальше на юг, к Картерсвиллу.
Теперь уже неприятель продвинулся на пятьдесят пять миль от Далтона.
Проделав еще пятнадцать миль по дороге отступлений и боев, серые цепочки заняли твердый оборонительный рубеж под Ныо-Хоуп-Черч и окопались.
Синие цепочки неотвратимо наползали, извиваясь как невиданные змеи, ожесточенно нападали, жалили, оттягивали свои поредевшие ряды назад и бросались в атаку снова и снова.
Жестокие бои под Нью-Хоуп-Черч длились безостановочно одиннадцать суток, и все атаки противника были отбиты в кровавом бою.
После чего Джонстон, снова обойденный с флангов, отступил со своей обескровленной армией еще на несколько миль.
Потери армии конфедератов при Ныо-Хоуп-Черч убитыми и ранеными были огромны.
Поезда с ранеными прибывали в Атланту один за другим, и город пришел в смятение.
Такого количества пострадавших здесь не видели ни разу, даже после битвы при Чикамауге.
Госпитали были переполнены, раненые лежали прямо на полу в опустевших складах и на кипах хлопка — в хранилищах.
Все гостиницы, все пансионы и все частные владения были забиты жертвами войны.
Не избег этой участи и дом тетушки Питтипэт, хотя она и пробовала протестовать, заявляя, что это верх неприличия! — держать в доме незнакомых мужчин, особенно когда Мелани в интересном положении и может выкинуть от страшного зрелища крови и ран.