Жар от сосновых факелов, которые держали негры, еще сильнее накалял недвижный воздух.
Пыль оседала у Скарлетт на губах, заползала в нос.
Ее ситцевое платье, выстиранное и накрахмаленное утром, насквозь пропиталось потом, грязью, кровью.
Вот что, значит, хотел сказать Эшли, когда писал: война — это не триумфальное шествие, а страдания и грязь!
От усталости все теряло реальность, проплывая перед глазами, как в страшном сне.
Не может быть, чтобы это происходило на самом деле, — ведь если так, значит, мир сошел с ума!
Иначе почему она стоит здесь, в тихом палисаднике тетушки Питти, среди мерцающих огней, и охлаждает водой тела своих умирающих поклонников?
Да, среди этих людей их было немало — тех, кто ухаживал за ней когда-то, — и все они, узнавая ее, пытались ей улыбнуться.
Немало их — тех, с кем она танцевала, шутила, кому играла на фортепьяно и пела романсы, кого завлекала дразнила, поощряла, любила.., чуть-чуть… Немало их пришло сюда с окровавленными, искусанными москитами лицами, пришло, ковыляя по пыльной дороге, и немало умирало у нее на глазах.
Под грудой тел на дне повозки, запряженной волами, Скарлетт обнаружила полуживого Кэйри Эшберна, раненного в голову.
Но вытащить его оттуда, не потревожив шести других раненых, она не смогла, и его отвезли в госпиталь.
Потом она узнала, что он умер, прежде чем к нему подоспел доктор, и его похоронили где-то — никто толком не знал где.
Слишком много воинов было опущено в неглубокие, наспех вырытые могилы на Оклендском кладбище за этот месяц.
Мелани ужасно сокрушалась по поводу того, что они не могли послать хотя бы прядь волос Кэйри его матери в Алабаму.
Жаркая ночь все длилась и длилась, у Скарлетт и тетушки Питти разламывало спину и колени подгибались от усталости, и каждому вновь прибывшему раненому они задавали один и тот же вопрос:
— Ну что там?
Как?
И после долгих-долгих часов ожидания услышали наконец ответ, заставивший их, побелев от ужаса, поглядеть друг на друга:
— Мы отступаем.
— Мы вынуждены отступать.
— Нас сотни, а их тысячи.
— Янки отрезали кавалерию Уиллера под Декейтером.
Мы должны идти к нему на выручку.
— Наши скоро будут в городе.
Скарлетт и тетушка Питти вцепились друг в друга, чтобы не упасть.
— Значит.., значит, янки придут сюда?
— Да, мам, они таки придут, только они охотятся не за дамами.
— Нет, нет, не пугайтесь, мисс, они не возьмут Атланту.
— Конечно, нет, мэм, вокруг города окопов понарыто, почитай, на миллион миль.
— Я сам слышал, как старина Джо сказал:
«Я могу держать Атланту до скончания века».
— Так у нас же нет теперь старины Джо.
У нас…
— Заткнись, дурак!
Ты что — хочешь напугать дам до полусмерти?
— Янки никогда не возьмут города, мэм. — А почему бы вам, леди, не перебраться в Мейкон или еще куда, где безопасней?
Неужели у вас нет там родственников?
— Взять-то Атланту они не возьмут, но все ж таки для дам будет тут тяжеловато, когда янки попрут.
— Палить по городу будут крепко.
Наутро под теплым, парным дождем побежденная армия хлынула через город: толпы изнемогающих от голода и усталости людей, измотанных боями и отступлениями, длившимися семьдесят шесть дней, и с ними — заморенные, скелетоподобные лошади, тянувшие пушки и зарядные ящики, кое-как — обрывками веревок или сыромятных ремней — прикрученные к лафетам.
И все же это не было беспорядочным бегством разгромленной армии.
Войска маршировали походным строем; невзирая на свои лохмотья, они сохраняли бодрый вид, шли с развернутыми алыми боевыми знаменами, исхлестанными дождем.
Они прошли школу отступлений под командованием старины Джо, научившим их превращать отступление в стратегический маневр, не менее важный, чем наступление.
Обросшие бородами, оборванные, они маршировали по Персиковой улице, распевая
«Мериленд мой, Мериленд», и весь город высыпал на улицы, чтобы их приветствовать.
С победой ли, с поражением пришли они — это были их солдаты.
Милицию штата, еще недавно щеголявшую своим новым обмундированием, а теперь грязную и обтрепанную, было не отличить от испытанных в боях войск.
Даже выражение глаз у солдат стало иным.
Ведь за спиной у каждого было три года унизительных самооправданий, объяснений, почему они не на фронте, но теперь они сменили тыловой покой на фронтовые опасности и обрели самоуважение.
Многие из них отдали привольное житье за смерть под пулями.