Зато оставшиеся в живых стали теперь ветеранами, хотя и в чрезмерно короткий срок, и чувствовали, что исполнили свой долг.
Вглядываясь в толпу, отыскивая знакомые лица, они смотрели уверенно и гордо.
Они могли высоко держать голову теперь.
Шли старики и юноши из войск внутреннего охранения — седобородые старцы едва волочили ноги от усталости, у юношей были озабоченные лица детей, поставленных перед слишком серьезной для них задачей.
Скарлетт увидела среди них Фила Мида и с трудом узнала его — так почернело от порохового дыма и грязи его лицо, таким оно было напряженным и усталым.
Бок о бок с ним, прихрамывая, ковылял дядюшка Генри, с непокрытой, невзирая на дождь, головой, торчавшей из дыры, проделанной в клеенке, которую он накинул себе на плечи.
Дедушка Мерриуэзер ехал, сидя на лафете; голые ноги его были обмотаны обрывками одеяла.
Но сколько ни искала Скарлетт глазами Джона Уилкса, его нигде не было видно.
А ветераны армии Джонстона маршировали с видом бравым и беспечным, храня свой боевой дух и на третий год войны; они ухмылялись, и подмигивали хорошеньким девушкам, и отпускали грубоватые шуточки по адресу мужчин, еще не надевших военной формы.
Они направлялись к укреплениям, опоясывавшим город, — не мелким, наспех вырытым стрелковым гнездам, а земляным укреплениям почти в рост вышиной, обложенным мешками с песком, утыканным поверху острыми деревянными кольями.
Миля за милей тянулись вокруг города эти укрепления, зияя красными щелями окопов и красными насыпями брустверов, готовые принять тех, кому надлежало их заполнить.
Толпа приветствовала отступавшие войска так, словно они возвращались с победой.
В каждом сердце притаился страх, но теперь, когда все уже знали правду, когда худшее уже свершилось, когда война подошла вплотную к их жилищам, с городом произошла перемена.
Больше не было места панике, истерическим воплям — что бы ни гнездилось в сердцах, не находило отражения на лицах.
Все старались казаться веселыми, даже если это веселье было напускным.
Каждый старался уверенно и храбро смотреть в лицо отступавшим солдатам.
И каждый повторял про себя слова старины Джо, сказанные накануне того дня, как его отстранили от командования:
«Я могу держать Атланту до скончания века».
Теперь, когда и генералу Худу пришлось отступить, у многих зародилось то же желание, что и у солдат, — желание вернуть старину Джо. Но никто не решался высказать свою мысль вслух, все пытались лишь почерпнуть уверенность в словах старины Джо:
«Я могу держать Атланту до скончания века».
Осторожная тактика генерала Джонстона была совсем не по душе генералу Худу.
Он атаковал янки с востока, он атаковал их с запада.
Шерман кружил вокруг Атланты, как боксер, выискивающий незащищенное место на теле противника, и Худ не стал сидеть в своих укрытиях, дожидаясь, пока янки его атакуют.
Он храбро вышел им навстречу и обрушился на них яростно.
Несколько дней шли бои за Атланту и за Эзра-Черч, и по сравнению с этими битвами сражение у Персикового ручья представлялось уже ничтожной стычкой.
Однако противнику, казалось, все было нипочем.
Он понес тяжелые потери, но, видимо, мог себе это позволить.
И все это время батареи северян сыпали снаряды на город, убивали людей в их жилищах, срывали крыши со зданий, вырывали глубокие воронки в мостовых.
Люди укрывались как могли — в погребах, в канавах, в неглубоких туннелях на железнодорожных переездах.
Атланта была в осаде.
За одиннадцать первых дней командования генерал Худ потерял почти столько же людей, сколько генерал Джонстон за семьдесят четыре дня боев и отступлений, и Атланта была осаждена уже с трех сторон.
Железная дорога, связывающая Атланту с Теннесси, находилась теперь на всем своем протяжении в руках Шермана.
Его войска обложили железную дорогу, ведущую на восток, и перерезали железную дорогу, ведущую на юго-запад, к Алабаме.
И только одна-единственная железная дорога — на юг, к Мейкону и Саванне, — еще действовала.
Атланта была наводнена беженцами, забита войсками, заполнена ранеными, и эта единственная дорога не могла удовлетворить неотложных нужд страждущего города.
И все же пока эта дорога была в руках южан, Атланта могла держаться.
Скарлетт обуял ужас, когда она поняла, какое значение приобрела эта дорога, как яростно Шерман будет стараться ее захватить и как отчаянно будет биться за нее Худ.
Ведь это та дорога, что проходит через графство и через Джонсборо.
А Тара всего в пяти милях от Джонсборо!
Отсюда, из этого воющего ада, Тара казалась убежищем, тихой гаванью, но она была всего в пяти милях от Джонсборо!
В день битвы за Атланту Скарлетт и еще некоторые из дам, забравшись на плоские кровли складов, защитившись своими крошечными зонтиками от солнца, наблюдали за сражением.
Но когда первые снаряды стали рваться на улицах города, все бросились в погреба, и в эту же ночь началось повальное бегство женщин, детей и стариков из Атланты.
Целью их был Мейкон, и многие из тех, кто заполнил вагоны той ночью, уже и раньше проделывали этот путь — проделывали при каждом новом отступлении генерала Джонстона, когда он все дальше и дальше откатывался от Далтона.
Но ехали они теперь не так, как возвращались в Атланту, а налегке.
У многих с собой был лишь ручной саквояж да скудный завтрак в пестром бумажном носовом платке.
И только кое-где можно было увидеть испуганных слуг с серебряной утварью и семейными портретами в руках, уцелевшими после первого бегства.
Миссис Мерриуэзер и миссис Элсинг уехать отказались.
Госпиталь нуждался в их помощи, и к тому же, гордо заявили они, никакие янки их не испугают и не заставят бежать из родного дома.
Но Мейбелл с ребенком и Фэнни Элсинг уехали в Мейкон.
Миссис Мид впервые за всю свою супружескую жизнь выказала неповиновение и наотрез отказалась подчиниться требованию доктора и сесть в поезд.